Через пять дней жизнь уже текла своим чередом, по накатанной колее советского быта и труда. По утрам я уходил на работу, чинил вентили, устранял засоры, пару раз с новым изгонял нечисть. Потом шёл, домой, заходил в гастроном отстаивал длинную очередь, даже сходил с Кузей в кино, тот остался доволен, правда не сюжетом фильма. Нет, ему больше понравились бутерброды с икрой, немного подсохшие, но как сказал змей, я пробовать не отважился, вкусные. А ещё там была «Фанта», настоящая «Фанта», представляете? Её оценил уже я. Она отличалась от той, что была в моем, том мире.

Саня выучил новую песню — что-то про комсомольцев-добровольцев, — и теперь насвистывал её с утра до вечера, чем доводил Лёху до белого каления, я его понимаю, со слухом у нашего напарника было не очень, хотя «Катюша» выходила хорошо. Мелодия была бодрой, маршевой, и под неё хорошо шагалось по лужам, но на пятнадцатом повторе даже у меня начинал дёргаться глаз.

— Сань, — не выдержал я на третий день, когда мы в очередной раз шли через двор-колодец на Четырнадцатой линии, — ты можешь насвистывать что-нибудь другое?

— Могу, — радостно согласился он и засвистел «Катюшу».

Лёха за моей спиной тихо застонал. Демидов, кстати, ходил уже без повязки. Швы сняли в понедельник, и на предплечье красовался длинный розовый шрам. Саня говорил, что теперь Лёха похож на пирата, и предлагал купить ему попугая. Лёха отмахивался, но шрамом, кажется, втайне гордился, особенно после того, как Галя сказала, что он «очень мужественный».

Галя, вот кто стал главной темой разговоров в подсобке за эти пять дней.

— Она меня в гости позвала, — сказал Демидов во вторник, когда мы пили чай перед разнарядкой. Сказал он это таким будничным тоном, будто оно ничего не значило, но уши, цветом под пионерский галстук, выдавали его с головой.

— В гости? — Саня поперхнулся чаем. — Прямо домой что ли?

— Ну да. У неё дочка в школе до трёх, она одна будет. Сказала мол приходи, я пирог испеку. С капустой.

В подсобке стало тихо. Санька даже курить перестал.

— На пирог, — повторил он. — Лёха, ты понимаешь, что это значит?

— И что?

— Это значит, что ты ей нравишься. Женщина не станет готовить для человека, который ей не нравится. Это аксиома, как в математике.

— А ты хорошо в математике разбираешься? — хмыкнул я.

— Я в пирогах разбираюсь, — отрезал Саня. — И в женщинах. Ну в них почти.

Клавдия Петровна тоже уже почти полностью пришла в себя. Я заходил к ней дважды, проверить, не вернулась ли баньши. В квартире было тихо, сама хозяйка сменила халат с васильками на другой, черный, с ромашками, накрутила бигуди и даже подкрасила губы, чего раньше я за ней не замечал.

— Жизнь продолжается, Николаич, — сказала она на мой невысказанный вопрос. — Хватит как не пойми кто ходить. Михална бы думаю не одобрила.

В среду она напоила меня чаем, на этот раз с одной ложкой сахара, видимо, запомнила, что я снижаю его потребление и худею, к слову сказать похудел я изрядно и даже стал лучше выглядеть, сил больше появилось, выносливость улучшилась. И пока мы пили чай достала из шкафа старую жестяную коробку из-под печенья, в которой хранила документы и бумаги Михалны.

— Я тут разбирала её вещи, — сказала Клавдия, выкладывая на стол пожелтевшие конверты. — То, что осталось у меня на хранении. Смотрите, тут есть и письма Егора, ещё с армии, и фотографии всякие, ещё открытки поздравительные. А вот, гляньте, это она молодая, ещё до войны.

Я взял фотографию, с чёрно-белой карточки на меня смотрела женщина лет двадцати пяти, светлые волосы, улыбка уголками губ, простое ситцевое платье. Рядом с ней стоял мужчина в гимнастёрке, с сержантскими лычками на петлицах. На обороте было написано: «15 июня 1941». За неделю до войны получается.

— Муж её, — пояснила Клавдия. — Он погиб в сорок втором, подо Ржевом. Она его до конца жизни любила, так и не вышла замуж больше.

Я молча вернул фотографию. Что тут скажешь? Чужая история конечно была красивой, но не скажу, что тронула за душу.

— Вы это всё Егору отдайте, — сказал я. — Когда приедет.

— Отдам, — кивнула Клавдия. — Всё до последней бумажки, а то как же, я для того и храню. И сервиз тоже. Я его помыла и убрала.

Егор к слову приехал на следующий день. В четверг утром я сидел в подсобке, заполняя журнал вызовов, Гавриловна требовала отчётности, и спорить с ней было себе дороже, когда дверь отворилась и на пороге возник высокий, загорелый до черноты мужчина в штормовке и кирзовых сапогах. За плечами у него висел рюкзак, видавший виды, с потёртыми лямками и следами штопки. Лицо у него было обветренным, с глубокими морщинами вокруг глаз, такие бывают у тех, кто много времени проводит на солнце и ветру. На вид ему было лет тридцать пять, но из-за загара и щетины он выглядел старше.

— Это вы Громов будете? — спросил он, оглядывая стены с таким видом, будто пришёл не в ЖЭК, а в музей.

— Я, — сказал я, откладывая ручку. — А вы…

— Смирнов Егор Сергеевич. Сын Александры Михайловны, — «ну вот и имя узнал, как хотел», подумалось мне. Вслух же просто поздоровался.

Саня, сидевший в углу с «Ленинградской правдой», опустил газету и поднял глаза на Егора, тоже осмотрел его с интересом.

— Проходите, — сказал я, вставая. — Чаю хотите?

— Хочу, — сын Михалны благодарно кивнул. — Я же к вам прямо с поезда, только в гастроном зашёл, воды купил да соседку увидел. Двое суток в дороге провёл, и знаете, почти не спал, как узнал что случилось так сразу сюда. Мы далеко были, почта не приходила. Неловко как-то вышло, — мужчина опустил голову и виновато шмыгнул носом, совсем как пацан.

Я молча поставил чайник, Саня подвинул гостю табурет. Лёха убрал с него разводной ключ и протёр сиденье тряпкой. Осуждать и переубеждать мы его не стали, сам решит, как ему с этим жить.

Егор снял рюкзак и положил его на пол, затем сел, ещё раз обвёл взглядом нашу подсобку и вздохнул.

— Письмо, которое вы отправили в партию, до меня не дошло, мне об этом Петровна сказала. Я получил другое, что от соседей, посланное сразу после смерти. Но оно шло тоже долго. Я узнал о смерти матери только две недели назад, когда вернулся с полевого сезона. Сразу взял билет и приехал.

— Мы не знали, как с вами связаться, — сказал я. — Адреса не было. Как появился я сразу послал.

— Знаю. У нас в тайге связи нет. Только полевая почта, но и та работает с перебоями.

Чайник закипел. Я разлил чай по кружкам — мне и Егору, Саня и Лёха от чая отказались, но остались сидеть, молча и внимательно слушая.

И я рассказал ему всё что успел узнать. Егор слушал, не перебивая. Когда я закончил, он какое-то время сидел, глядя в кружку с остывшим чаем. Потом поднял глаза.

— Сестру я найду сам. Поговорю с ней, уж не знаю, что между нами будет. Но может, ничего, думаю прощу когда-нибудь. Но сервиз пусть у Клавдии пока остаётся. Мать её любила. Думаю она бы хотела, чтобы сервиз был у того, кто о ней заботился.

— Это ваше право, — сказал я. — Сервиз ваш, вот и решайте сами с ним.

— Я уже решил. Спасибо что помогли маме.

Он допил чай и поднялся.

— Вы не знаете Клавдия Петровна дома будет сегодня, а то всё бегом и ничего толком и не спросил у неё…

— Не знаю. — честно ответил я, пожимая плечами.

— Я пойду, в квартиру надо зайти. Спасибо вам ещё раз, Николай Иванович. И вам, — он кивнул Сане и Лёхе.

Потом пожал мне руку, подхватил рюкзак и вышел.

Клавдия, когда я зашёл к ней вечером на следующий день, рассказала, как прошла встреча с Егором. Они проговорили несколько часов. Егор показал ей письма, которые она ещё не видела. Она отдала ему фотографии. Они вместе поплакали, по вспоминали его детство, да последние года. Клавдия рассказала, как жилось в последние годы его матери. Егор переночевал у неё, а утром уехал в Архангельск, у него там осталась жена, квартиру решил будет пока сдавать. Как оказалось, та была у матери в собственности.

Вечером пятницы я сидел дома, на кухне, пил чай. Кузя лежал у меня на коленях, свесив правую голову вниз и лениво посапывая. Левая голова наблюдала за мухой, ползавшей по потолку, она, кажется, была той же самой, что и неделю назад, и это начинало меня беспокоить, но ловить её совершенно не хотелось. Средняя время от времени выпускала колечки дыма и всхрапывала.

За окном уже стемнело, вечер был тихим и даже почти тёплым. Но мне от чего-то было беспокойно, словно бы город затаил дыхание перед чем-то таким, что перевернёт всё.

— Ты опять какой-то задумчивый, — заметила левая голова оторвавшись от созерцания мухи.

— Есть немного, да…

— О чём думаешь? О своём прошлом? — голова смотрела на меня, немного склонившись на бок и часто моргая.

— И об этом тоже. И ещё о том, что сказала та фигура из Невы.

Кузя полностью проснулся и поднял все три головы.

— Ты до сих пор об этом думаешь? Это же мог быть просто глупый сон. Может Дрëма над тобой подшутила. — предположила правая голова.

— А мне так не кажется. — я легонько поглаживал все три головы.

— Ну не знаю, — сказала средняя голова. — У тебя уже навязчивые идеи прямо видеть во всём что-то плохое. Может тебе в отпуск пора?

— Не думаю. Просто мне кажется, что всё, что случилось за этот месяц, букарица, шушуны, баньши, утопленник, это не просто совпадения. И что Фёдор Иванович прав, духов стало больше, и они ведут себя не так, как раньше. Банник в коммуналке, шушуны в августе, плакальщица в трубах… Это ненормально ведь.

Кузя зевнул, махнул хвостом и левая голова буркнула недовольным тоном.

— Тебе бы везде подвох искать. Лучше бы пил вот честное слово.

— А ты думаешь, это всё совпадения? — на мгновение, моя рука замерла. Взгляд уперся в окно, где сгущались сумерки.

— Не знаю, я вообще об этом не думаю.

— Ну и зря…

— Тю, вот ещё обо всяком думать, — сказала средняя голова. — лучше думать о мясе.

Но я её уже не слушал, за окном что-то происходило. Над Невой собирались тучи. Низкие, тёмные, с каким-то странным багровым отливом по краям. Ветра не было, стоял абсолютный штиль, но листья на деревьях шевелились. Вдалеке, над крышами Петроградской стороны, сверкнула молния, но грома за ней так не последовало.

— И куда ты смотришь? — спросила правая голова и змей полез на подоконник.

— Видишь? — я ткнул пальцем показывая направление.

Над рекой снова полыхнуло, на этот раз молния была голубой. Она ударила в воду, и на секунду мне показалось, что река засветилась изнутри. Свечение пробежало по воде огненной дорожкой и погасло.

— Это чего это там происходит, — сказала левая голова. — а, Иваныч? Чего это оно?

Я не ответил. В небе над рекой, словно в замедленной съёмке, закручивались облака. Они сходились в одну точку, прямо над тем местом, куда ударила молния, и образовывали что-то вроде воронки.

И тут в дверь постучали. От резкого звука я вздрогнул.

Кузя соскользнул с подоконника и встал рядом со мной, вытянув все три головы в сторону прихожей.

— Открывай, — сказала средняя голова. — Это Иваныч вроде бы.

Я пошёл отпирать, на пороге и вправду стоял Фёдор. В одной рубашке, наброшенной наспех, и домашних тапочках. Вид у него был такой, будто он выскочил из горящего дома.

— Николаич, беда приключилась, ты видел что творится?

— Видел, — я кивнул.

— Так вот, дело ещё хуже. С Петроградской звонили, с набережной Карповки. Рыбаки с лодочной станции видели, как из воды вышло что-то. — он тяжело дышал, но старался говорить без спешки. — Там говорят вода горела, Иваныч, синим пламенем. Сторож вызвал милицию, но они боятся подходить. Я уже поднял Семёныча, он выезжает. Но и вам тоже надо быть там.

— Почему нам?

— Потому что это вода. А ты у нас кто? Ты у нас сантехник. Ты с водяными духами работаешь, так что это по твоей части. Если это то, о чём я думаю… — он осёкся.

— И о чём ты думаешь? — спросил я тоже переходя на ты.

— Я такое только в сводках сорок второго года читал, — сказал участковый. — Когда финскую нечисть из карельских болот выживали. А потом началась блокада. И тогдашние сантехники, наши предшественники, неделю не спали, запечатывали водные пути, чтобы нечисть в город не прорвалась. Говорят, шестеро из них погибли. В общем страшное что-то творится, пошли, не болтай много.

А я и так уже натягивал сапоги, руки схватили куртку, привычным движением подхватили вантуз. И думал о том, что кажется то самое «скоро», уже пришло.

Кузя, против обыкновения, не полез под батарею. Он стоял у двери и смотрел на меня, три головы были подняты, все три пары глаз глядели на меня с одинаковым выражением готовности.

— А ты то куда собрался? — спросил я, оглядываясь, чтобы ничего не забыть.

— С вами пойду, — ответили все три головы хором. Средняя выдохнула струйку дыма. — чую я в этот раз и я могу тебе пригодиться. Так что не кочевряжься. В сумку вон залезу, — он кивнул на спортивную сумку из клеенчатой ткани. — Снимай говорю, чего встал?!

Я переглянулся с Фёдором Ивановичем. Тот посмотрел на Кузю. Потом перевёл взгляд на меня. Вздохнул, устало так и махнул рукой принимая решение.

— Ладно, пусть идёт. В конце концов, сегодня такая ночь, что лишние руки нам не помешают, даже если это лапки горыныча. Бери его уже и пошли, машина нас внизу ждёт, мне ещё одеться нужно. Не пойду же я к людям в таком виде. А народ успокоить надо будет. Это я тебе точно говорю. А ты чтоб тихо сидел, если ничего удачного не будет, понял? — это он уже Кузе.

— Постараюсь, — буркнула средняя голова, но не очень уверенно.

Мы вышли на лестничную клетку. Лампочка висящая над потолком противно мигала будто отбивая лишь ей одной известный сигнал. Внизу, у подъезда, нас уже ждал знакомый жёлтый ПАЗик с табличкой «ЖЭК-3», а я то думал на «Бобике» поедем, ну да и ладно. За рулём сидел дядя Гриша и недовольно бурчал, что мы очень долго ходим и ждать нас ему надоело. И вообще он сверхурочно работать не нанимался, не таксист.

— Куда? — спросил мужчина, когда мы наконец забрались в салон.

— Набережная Карповки, — сказал Фёдор Иванович. — Давай, Гриша, жми. Дело срочное, сам думаю видишь. Гони браток.

Автобус дёрнулся и покатил по пустым улицам. В окне мелькали фасады домов, тёмные витрины гастрономов, редкие фонари. Над Невой снова полыхнуло. Кузя сидел у меня на коленях и смотрел в окно. Все три головы были неподвижны, в сумку он наотрез отказался залезать пока мы не приедем на место. Но я не стал спорить.

— Ты что-нибудь чувствуешь? — спросил я его шёпотом, чтобы не слышал Фёдор Иванович. Нет ну а что он сам существо сказочное, мифическое, может у него чуйка какая имеется?

— Ну как бы тебе сказать, — ответила левая голова, она всегда была самая болтливая. — Там что-то есть. Не знаю что, но если я не знаю, то значит древнее оно. Может как вся земля. И вроде как не очень злое, но это не точно.

— И что ему нужно?

— А я почëм знаю, я тебе что определитель чего хотят духи? Нет, тут вы уже сами разбирайтесь, этого я не знаю, — буркнул Горыныч.

— Слушай, — неожиданно сказал Фёдор Иванович, не оборачиваясь. — А ты не чувствуешь напряжения, ощущение такое будто бы мы в барокамере. Меня всего прямо трясёт, — я покачал головой, сжал посильнее вантуз и замер. Ничего я не чувствовал, но если эти двое говорят, что есть то думаю они правы.

ПАЗик тем временем уже свернул на набережную Карповки и остановился. Впереди, метрах в ста, у самой воды, стояла небольшая толпа, рыбаки, сторож в оранжевом жилете и два милиционера.

— Приехали, выходим, — сказал Фёдор Иванович и первым открыл дверь.

Я взял вантуз, Кузя послушно забрался в сумку на плече, а Иваныч зачем-то поправил кобуру. И мы дружно зашагали к воде.