Сколько себя помню, я не верил в мистику. Ну, там, в приметы, в домовых, в порчу всякую. Это всё бабушкины сказки, говорил я. Верил я в физику, математику, ну и химию. Если что-то не работало значит нужно искать причину неполадки. Эта уверенность помогала мне на работе, в жизни, везде. И вот судьба, эта коварнейшая из всех женщин, почему-то решила что нужно это исправить. Что пора проверить, насколько крепко я держусь за свою истину.

Работаю я системным администратором в одном учреждении. Не буду уточнять, это не столь не важно. Важно то, что серверная у нас была старая, кондиционер там сдох ещё в начале лета, а новый начальство обещало, но когда поставят — никто не знал. К осени температура в комнатушке поднялась до сорока градусов, вентиляторы выли так, что через пять минут начинала болеть голова, и единственным спасением было заходить туда по делу и быстро выходить.

А сегодня мне пришлось задержаться на работе. Шёл уже седьмой час, за окнами темнело, и с утра обещали грозу. Я помню это, потому что утром по радио передавали: «Местами кратковременные дожди, возможны грозы». Обычное дело для питерского лета, ничего особенного. И вот сижу я значит в своём кабинете, пью растворимый кофе из кружки с надписью «Лучший сисадмин галактики» — коллеги подарили на день рождения, несну а чего, скромности лишней во мне не замечено,так что они правы, и смотрю в монитор. За окном уже темнело, хотя до восьми ещё далеко. В приоткрытое окно ворвался ветер, и где-то далеко, над крышами, прокатился первый гром.

И тут прилетело сообщение, мол так и так, спасай, проблема у нас с файловым сервером. Он зависал уже третий раз за неделю, и каждый раз его приходилось перезагружать вручную, удалёнка не работала, сетевой интерфейс отваливался полностью, и машина не пинговалась даже с соседней стойки. Начальник естественно попросил меня: «Разберись, Паша, чтобы в понедельник всё летало».

Ну а я что, сделаем раз надо. Дождался, пока сервер поднимется после очередного зависания, проверил логи, убедился, что ничего критичного не случилось, и уже собрался домой. Но потом заметил странное — блок питания на файловом гудел с неприятным призвуком. Звук знакомый, такое бывает, когда подшипник в вентиляторе начинает разбалтываться. Ещё немного и встанет. А если файловый ляжет в пятницу вечером, то в понедельник мне его поднимать, искать бэкапы, объяснять начальнику, почему я вовремя не проверил. Поэтому я взял ноутбук, просто по привычке, хотя зачем он мне в серверной, непонятно, и пошёл.

В коридоре мигали лампы дневного света. Гроза приближалась. Я слышал, как громыхает где-то совсем рядом. В серверной было душно, как в бане. Железные стойки нагрелись так, что к ним страшно было прикоснуться. А ещё неприятно пахло горячей пластмассой. Я подошёл к файловому, наклонился, чтобы посмотреть на блок питания. И тут пришёл песец, не тот что на шубы пускают правда.

Что произошло догадаться несложно, взорвалось там всё к чертям собачьим, ну или молния шибанула, этого я уже никогда не узнаю, но точно полный швах. Но зато знаю что когда понимаешь никаких тоннелей со светом нет. Далее ангелы не встречают с нимбами или что там у них.

А потом меня словно выдернули за шкирку и потащили наверх, не знаю как я это чувствовал, но чувствовал. В ушах зашумело, кстати, а у умерших уши бывают? И перед глазами поплыло, красным, зелёным, жёлтым, знаете, такие полосы никаких на старом Советском телике были когда сигнал пропадал, я их ещё успел застать.

Открыл глаза и понял, что стою на коленях на кафельном полу.

Коленям было кстати холодно. Кафель старый, небольшого размера, белый с голубоватым оттенком, кое-где потрескавшийся, в щелях забилась грязь. Я опустил взгляд и увидел, что стою в луже. В небольшой, вода растекалась тонким слоем, но штаны уже промокли, и холод пробирался по коже. Рядом с моей правой ногой лежала тряпка — серая, застиранная, свёрнутая в жгут, видимо, использовали, чтобы затыкать что-то или вытирать пол. Я попытался понять, где нахожусь, и в этот момент надо мной раздался женский крик.

— Очнулся! Очнулся, окаянный! — кричали прямо над ухом, так громко, что заложило правое ухо. Голос был пронзительный, с хрипотцой, как у заядлых курильщиц, и в нём смешивались облегчение, злость и испуг.

Я поднял голову. Надо мной стояла женщина лет так сорока, может пятидесяти. Бывают такие люди,что так сразу возраст и не определить. Полная, в ситцевом халате в крупный цветок — розовые пионы на тёмно-зелёном фоне, запахнутом на груди и подпоясанном бельевой верёвкой. На голове накрученные бигуди, пластиковые, ярко-розовые, торчащие во все стороны, как антенны. Лицо у неё было красное, вспотевшее, глаза маленькие, злые. И смотрела она на меня с неприязнью, — “Мол чего это ты тут милый друг разлëгся, а работать кто будет?”

— Вставай давай, Николаич! — продолжала она, нетерпеливо переступая с ноги на ногу. — Баньши в унитазе, говорю, завелась! Воет и воет! Сил наших уже нет! Жильцы третий день ругаются, спать не могут! Второй подъезд уже извёлся, а ты лежишь!

Я попытался сказать что-то вроде «что за бред», но из горла вырвался только хрип. Горло саднило, как будто я орал весь вечер на стадионе. Я сглотнул — во рту было сухо, язык прилипал к нёбу — и прочистил горло.

— Кто? — спросил я. Голос получился низкий, с хрипотцой.

— Баньши! — повторила женщина, выделяя каждый слог. Она поставила кружку, что была у неё в руке, на край раковины и упёрла руки в бока. — Дух такой, злой. В унитазе моём сидит уже неделю. Ты сантехник или я? Заявку оформляли? Оформляли! Ты чистить пришёл? Пришёл! Вот и чисто давай. Нечего у меня на полу валяться! Как чистить то знаешь?

Я опустил взгляд на руки, не мои надо сказать руки, в правой был вантуз. Ну такая знаете штука — деревянная ручка, тёплая от моей ладони, потёртая до блеска на тех местах, где её часто хватали, почти чёрная от грязи, и резиновая чашка в трещинах. Между пальцами левой руки была зажата тряпка — серая, в масляных пятнах, такая же, как та, что лежала. Откуда всё это взялось — я не помнил. Я вообще не понимал, как сюда попал, и почему эта женщина называет меня Николаичем.

— Вантузом, — сказал я вслух, просто чтобы проверить голос. Голос кстати тоже был не мой. И ещё я заметил, что говорю не так, как привык. Слова тянулись, в них появилась какая-то тягучесть, будто я не выговаривал окончания, а проглатывал их.

— Вантузом, вантузом, — передразнила женщина. — Ну явное дело не метлой, ты ж не дворник! Вставай, говорю! А то быстро напишу куда следует, я знаю на кого писать. Ты у нас этот,как тебя там, — она на секунду задумалась. — Громов, Николай Иванович. А говорят ещё опытный, пятый год работаешь, не первый день. Да что с тобой? — взгляд её метнулся на явно побледневшего меня, я чувствовал как мне стало дурно. — Может, скорую вызвать? А то вон, посерел весь.

Я попытался встать. Опираясь левой рукой о стену поднялся на ноги. Стена была холодная, крашеная масляной краской. Под пальцами чувствовалась шероховатость. Тело слушалось плохо, ноги затекли, в коленях хрустнуло, и в пояснице появилась боль. Тупая, ноющая, такая бывает, если долго сидеть в неудобной позе или таскать тяжести, или если у тебя радикулит, как у моего отца. У меня раньше никогда не болела поясница. Мне двадцать восемь, я сижу в кресле перед монитором, моя физическая нагрузка — это дойти до серверной и обратно, иногда поднять коробку с бумагой. Но до остеохондроза я ещё точно не дожил.

— Как вы меня назвали? — снова задал глупый вопрос, поворачиваясь к женщине. Поворот дался с трудом, пришлось разворачиваться всем корпусом.

— Громов. Николай Иванович, — она смотрела на меня с подозрением,. Глаза её забегали по моему лицу. — Ты чего, забыл, как звать тебя что ли? Может, правда скорую? Говорят, у нас в поликлинике новый врач, молодой, из Москвы приехал. Может, посмотрит?

— Не надо скорую, — меня удивило то что она настойчиво звала меня чужим именем. — Дайте мне минуту придти в себя.

Я подошёл к раковине. Та висела на стене слева от меня, открыл кран и подставил ладони под струю. Вода была холодная, даже можно сказать ледяная, и когда я умылся, голова стала чуть яснее. Поднял глаза, наткнулся на зеркало и замер. На меня оттуда смотрел чужой человек.

Мужик лет под пятьдесят. Лицо широкое, с крупными, грубыми чертами — скулы тяжёлые, подбородок квадратный, мятый нос, явно не раз битый, с лёгким искривлением переносицы. Под глазами мешки, синие, как у человека, который мало спит и много пьёт. Лоб пересекают две глубокие морщины, идущие от переносицы к вискам. Короткая стрижка, волосы русые с обильной сединой, особенно на висках, и залысины, открывающие высокий лоб. Кожа грубая, с морщинами, обветренная, красноватая, с крупными порами.

Я поднял руку к лицу и потрогал щетину. Перевёл взгляд на кисть. Крупная, с узловатыми пальцами — суставы выступают. Ногти обломаны, под ними чёрная каёмка. На ладонях мозоли. Указательный палец правой руки был свёрнут в сторону, скорее всего старый перелом который неправильно сросся, и палец торчал под углом, как будто показывал куда-то в сторону. Рассматривал то что увидел я долго.

— Это не я, — наконец вынес вердикт. Голос прозвучал спокойно, хотя внутри всё тряслось так, что зуб на зуб не попадал.

— Что значит не я? — женщина зашла следом и встала в дверях, уперев руки в бока. Она занимала почти весь проём, и за её спиной я видел коридор, с ободранными обоями в цветочек. — Ты чего Николаич, того? Белка пришла? Говорю же, может, врача? У нас в ЖЭКе медпункт есть, фельдшер там работает, тётя Зина. Она прошлый раз мужику из четвёртой квартиры помогла — у него припадок случился, так она его иголочкой в палец ткнула, и отпустило.

Я не ответил, вместо этого смотрел на свои руки, поворачивая их то ладонями вверх, то тыльной стороной. Потом перевёл взгляд на одежду. Синяя рабочая куртка на «молнии» — молния металлическая, крупные зубья, бегунок заедает на середине. Куртка заляпана чем-то белым — известью или краской, — и ещё чем-то чёрным, похожим на мазут. На левом рукаве — нашивка, потёртая, с надписью «ЖЭК-3». Штаны из плотной, заношенной ткани, когда-то тёмно-синие, а теперь серые, на коленях протёртые почти до дыр, и в одном месте заштопанные грубой ниткой — стежки крупные, кривые, видно, что штопала не женщина. Кирзовые сапоги, примерно сорок третьего размера, голенища гармошкой. Я такие в последний раз в армии видел, у нас в части устав требовал, и мы их натирали до блеска.

— Какой сейчас год? — спросил я.

— Чего? — Женщина даже замерла, перестала переступать с ноги на ногу.

— Год. Какой сейчас год?

Женщина посмотрела на меня, как на сумасшедшего. Помолчала, потом сказала медленно, по слогам, будто объясняла ребёнку:

— Тысяча девятьсот восемьдесят пятый. Ну, ты точно тронулся. Я сейчас позвоню куда надо, пускай с тобой там разбираются!

Она вышла в коридор. Я слышал, как она идёт по половицам. Потом заскрипела дверь, щёлкнул замок, видимо, заходила в комнату, где стоял телефон. Через несколько секунд я услышал характерные щелчки диска — короткие, когда палец попадал в отверстие, и длинные, когда диск возвращался на место. Один щелчок, пауза, ещё один. Старый аппарат, с круглым диском. Но это меня уже не волновало, она сказала что сейчас восемьдесят пятый. Но этого просто не может быть. С утра был две тысячи двадцатый, это я точно помню. Происходила какая-то чертовщина, но вот какая, понять я не мог.

Закрыв глаза попытался вспомнить, что было до того, как я очнулся на этом полу. Перед глазами встала картинка — серверная стойка, синие индикаторы на передних панелях, вентиляторы, гул. Я что-то делал, и это что-то было очень важное. Потом — вспышка, удар, темнота. Кажется меня ударило током. Или что-то упало на голову. А может и сервер взорвался. Этого я не помнил. Зато точно помнил, что я — Павел Сергеевич Морозов, двадцать восемь лет, системный администратор. У меня есть однокомнатная квартира в панельной девятиэтажке на улице Ленсовета, «девятка» в гараже кооператива «Выборгский», в системном блоке у меня последний процессор Intel, и я только вчера поставил свежую сборку «Doom», коллега Серёга скинул. Этого не могло не быть. Я же помню, как мы с ним пили пиво в подсобке, пока сервер перезагружался. Я помнил даже вкус этого пива — «Жигулёвское», тёплое, потому что холодильник в подсобке не работал. Я помнил, как Серёга рассказывал анекдот про Штирлица. А этот мужик в зеркале точно не я.

В коридоре женщина говорила с кем-то по телефону. Я разобрал обрывки, хотя голос её то повышался, то понижался, и слова иногда проглатывались: «Да не пьяный вроде... Не знаю, спроси сам... Адрес? Восьмая линия, тридцать семь, квартира двенадцать... Ну да, наш дом... Да он же сантехник наш, Громов... Пятый год у нас говорят... Приходи, посмотришь... Что значит — не ваше дело? Вы участковый или кто?» Потом она замолчала, видимо, слушала ответ, потом сказала: «Хорошо, жду», и положила трубку с характерным стуком.

Я сел на край ванны. Пол под ногами был холодный, но я уже привык, хотя мокрые штаны всё ещё липли к коленям. Проверил карманы куртки. Движения получались неуклюжими — пальцы плохо слушались. В левом кармане нашлась пачка «Беломора» без фильтра. Картонная, вся измятая, на ней ценник: «35 коп.». Я открыл пачку — внутри три сигареты. В правом кармане была зажигалка. Щёлкнул колёсиком — высекла искра, но огонь не загорелся. Ещё мелочь — монеты: пятак, три копейки, ещё одна, не разобрал. Монеты советские, я их ещё помнил. Ключи на железном кольце — три штуки, два плоских, один крестовый, под дверь с английским замком. Зажим для галстука — серебристый, с потускневшей эмалью, хотя галстука не было, и вряд ли этот человек вообще когда-нибудь носил галстук. И бумажка, сложенная вчетверо, пожелтевшая, с адресами, написанными карандашом — почерк округлый, аккуратный, женский: «ул. Правды, 15, кв. 8 — нужна очистка», «пер. Речной, 3, кв. 21 — засор», и ещё несколько, но что там написано разобрать не смог.

Ни документов. Ни телефона. Хотя откуда ему взяться, в восемьдесят пятом сотовых ещё нет. Даже пейджеров нет. Автоответчиков и тех нет в простых квартирах. Если человек не дома то считай, отрезан от мира. Только телефон-автомат на углу, если монетка есть, и то если он не сломан.

— Всё, — женщина вернулась и снова встала в дверях, загородив проём. Она немного успокоилась, но руки всё ещё упёрты в бока. — Сейчас наш участковый придёт. Фёдор Иваныч, ты его должен знать. Он у нас толковый, разберётся. А ты пока сиди, не дёргайся. Может, чаю хоть сделать? У меня есть «Индийский», настоящий, из комиссионки достала, — настроение хозяйки менялось моментально. Только что она считала меня сумасшедшим и вот уже готова напоить чаем.

— Участковый? — переспросил я.

— А что ты хотел? — женщина вздохнула, тяжело, по-бабьи, и, видя, что я не собираюсь никуда дёргаться, немного расслабилась. Поправила сползший рукав халата, и я увидел, что на предплечье у неё — большая родинка, тёмная, выпуклая, похожая на изюмину. — Мы ж заявление писали на эту баньши. Участковый как раз закреплён за нашим домом. Вот он и придёт, посмотрит, чего с тобой приключилось. Может, газом травануло? У нас в подвале в прошлом году такое было — двое слесарей надышались, потом их откачивали, а одного так в больницу забрали, неделю пролежал. Или, может, сердце? Ты на сердце жаловался когда?

Я не ответил. Я сидел на холодной чугунной ванне, сжимая в одной руке вантуз, а в другой — пачку «Беломора», и смотрел на свои чужие руки. Крупные, в мозолях, с обломанными ногтями и кривым указательным пальцем. Пахло от них мазутом и дешёвым мылом. И думал, что раньше никогда не замечал мелких деталей, а сейчас каждая бросалась в глаза.

— Давайте чаю, — вздохнул я понимая что попал, причём кажется конкретно так попал. — И расскажите подробнее про эту баньши. И про Фёдора Ивановича тоже. Что за человек?