Мы вышли из котельной, когда ночь ещё держала город в своих тёмных объятиях. Но над самой верхушкой стены, в полумраке кажущейся нерушимым монолитом, тонкая полоска неба уже начала светлеть. Та самая пора, когда всё вокруг кажется призрачным, ненастоящим — ни ночь, ни утро, а какая-то серая, размытая пустота, в которой тени теряют чёткость, а звуки становятся приглушёнными, словно тонут в вате.

Гриша двигался быстро, почти бесшумно. Я шёл следом, стараясь не отставать и запоминать дорогу. Узкие переулки, грязные, заваленные каким-то хламом — битым кирпичом, ржавыми бочками, обломками досок. Сейчас в предрассветном полумраке мне удалось разглядеть чуть больше, чем вчера.

Дома здесь стояли вплотную друг к другу, их стены были покрыты копотью, окна заколочены или затянуты грязной тканью. Похоже, в некоторых из них жили. Меня это, признаться, удивило. Я думал, что вокруг сплошная заброшка, и только беспризорники ютятся в нерабочей котельной. Но, похоже, я сильно ошибался. Вокруг были ещё жильцы, скорее всего такие же маргиналы и отбросы общества, как и мои новые товарищи.

Воздух пах гарью, и утренней сыростью. А ещё ощутимо тянуло стоками. Похоже, не так далеко текла река. Не та большая, рядом с которой я оказался, едва попав в этот мир. Скорее, протока или речушка, но в этом городе сливали помои куда только могли, от того воздух тут был не такой как в Кузне. Там только уголь и выхлопные газы. Здесь же — вонь отхожего места. Настоящая клоака.

Пара раз Гриша резко сворачивал, увлекая меня в тень, и я слышал, как где-то неподалёку проходят небольшие отряды гулко топая тяжелыми сапогами. Может чёрные вышли на охоту, а может стража, которая успела нагрянуть к нам с утра, но так толком и не обшарившая котельную. Тяжёлые шаги, глухие голоса, лязг металла — оружия или снаряжения. Я не видел тех, кто шёл, только угадывал их присутствие по звукам и по тому, как напрягался мой спутник.

— Пронесло, — шептал Гриша, когда опасность миновала, и мы снова выходили на свет. — Идём. Главное выбраться в район поприличней.

Я внимательно слушал и старался вникнуть во всё, о чём он говорил. Правда Гриша, по большей части, молчал. Но, глядя на него, я понимал: пацан хорошо ориентируется. Знает эти улицы, знает, где и когда может появиться патруль, знает, какие переулки ведут к нужному месту, а какие в тупик. Он не просто выживает здесь — он живёт этим мрачным городом, дышит им. Это сразу бросалось в глаза.

Я пока предпочитал двигаться за Гришей и наблюдать. Моё время ещё придёт. А пока нужно учиться, смотреть, запоминать.

В какой-то момент, когда мы свернули в очередной переулок и Гриша убедился, что патрулей поблизости нет, он остановился, повернулся ко мне.

— Слушай, Огрызок, — сказал он негромко. — Не знаю, правда или нет, что ты нихрена не помнишь. Может, прикидываешься, может, тебе это для чего-то надо. Не моё дело.

Он говорил серьёзно, без обычной своей дурашливости. От того и речь стала правильней, словно с другим человеком общаешься.

— Я тебе так скажу. Смотри. Главное наше оружие — не в том, чтобы шкериться по углам.

Он показал рукой на свои лохмотья, потом на мои.

— А в том, чтоб с толпой слиться. Понял?

Я кивнул, хотя не до конца понимал, к чему он ведёт.

— Поэтому мыться нужно почаще, — продолжил Гриша. — И одежду стирать, как и говорил Кость. И в целости её содержать. Чтоб если увидят — не подумали сразу, что мы беспризорники. Потому что беспризорника сразу — хвать, и в артель. А если ты похож на нормального пацана, который просто по делам идёт, — к тебе и вопросов меньше.

— Понятно, — сказал я.

— Вот, — Гриша кивнул, довольный, что до меня дошло. — Когда выйдем на главные улицы — идём так, будто нас мать домой ждёт. Ну, или отец. И накормить собираются. Плечи расправили, лица румяные… ну, насколько могут быть румяные такие, как мы, — он усмехнулся собственной шутке. — Глаза спокойные, никуда не смотрим по сторонам лишний раз. Если вдруг остановят — так и говорим: «Мамка меня дома ждёт, дядь, наругает, если задержусь». Уж если так не проканает — тогда дёру.

— А если спросят, где живём? — спросил я.

— Скажем, на Смольной, — ответил Гриша не задумываясь. — Там домов много, кто ж нас проверять будет? В основном чернорабочие живут, бедняки. Мы как раз за их шалопаев сойдём. Главное — уверенно говорить.

Он ещё раз окинул меня взглядом, оценивая, и, видимо, остался доволен тем, что увидел.

— Ладно. Пошли. Скоро рассвет, нам надо успеть крупные улицы проскочить, пока там чёрные не объявились.

Мы двинулись дальше.

Теперь я смотрел по сторонам внимательнее, при этом стараясь делать это незаметно. Глазами рассматривал, а голову держал прямо. Словно просто иду целенаправленно. Гриша заметил это и довольно покивал.

Наконец он вывел нас к улице пошире, на одной такой я вчера читал вывески над входами. Теперь у меня ещё прибавилось возможностей рассмотреть город.

Фонари. Первое, что бросилось в глаза — фонари, и похоже, масляные. Даже не газ. Они горели тусклым, желто-оранжевым светом, кое-где уже догорая — видимо, их зажигали с вечера, а к утру масло выгорало. Никаких электрических лампочек, никаких проводов, никаких привычных моему глазу бетонных столбов. Только масляные лампы, подвешенные на крюках к стенам домов или стоящие на тонких металлических столбах.

А город был грязным. Не просто грязным — пропитанным угольной пылью и каким-то плотным нагаром, что ли. Пыль лежала на подоконниках, на ступенях крылец, на мостовой, смешиваясь с водой из луж и превращаясь в маслянистую жижу. Где-то вдалеке, высились трубы, оттуда валил черный дым, видимо, работали заводы — я слышал глухой, ритмичный гул, похожий на дыхание огромного зверя.

Районы, по которым мы шли, были бедными. Дома старые, покосившиеся, с облупившейся краской. Но окна здесь уже заколочены не были. Правда, большинство прикрывали толстые ставни. Такие же грязные, как и всё остальное. Некоторые были из железа с засовами на амбарных замках. Похоже, на патрули здесь не слишком рассчитывали, а предпочитали сами защищать имущество.

На улицах — ни души, только редкие прохожие, которые куда-то спешили, запахнувшись в поношенные пальто. Женщины, как правило, в тёмных платках, мужчины в картузах или засаленных кепках. Все люди выглядели усталыми, забитыми, словно жизнь выжала из них всё, что могла.

В какой-то момент мы вышли на узкую набережную.

Небольшая речушка, местами покрытая почти чёрным льдом, текла между каменных берегов. Деревянные мостки, шаткие, прогнившие, тянулись вдоль воды. Я остановился, глядя вдаль.

Там, на горизонте, возвышалась стена, а точнее другая её часть, не та, что осталась позади. Оказывается, мы довольно далеко ушли от котельной. Я оглянулся, но из-за домов, нашего участка стены не увидел. Зато сквозь чуть посветлевший и немного рассосавшийся утренний туман, виднелась стена во всей своей монументальной красе. У меня аж дыхание перехватило. Великая Китайская Стена и то, в своё время, не вызвала во мне столько эмоций.

Эта — была поистине циклопической. Тёмная, ровная, она уходила вверх, теряясь в предрассветной дымке. Я не мог оценить её высоту. Теперь, с этого ракурса, мне казалось, что пятьдесят метров, которые я со своей лёгкой руки выдал вчера — сущее приуменьшение. Сложенная из тёмного камня, с башнями через равные промежутки. На башнях горели довольно яркие огни, ровные, словно электрические. Я потряс головой. Что за ерунда? Перевёл взгляд на ближайшие, выстроившиеся вдоль ряда домов, столбы.

Фонари всё так же чадили, задыхаясь в утренней сырости. Огонь, живой огонь, который горел в чашах, прикрытых крышечками на тонких ножках, как был, так и остался от масла. Поэтому чад и закопченные внутренние поверхности. К тому же, многие фонари потухли, возможно, масло экономили и лили меньше нормы, заполняя до краёв лишь каждый третий.

— Гриша, — спросил я, снова взглянув на далёкие яркие блики, — а что за стена?

Он остановился, развернулся ко мне, и недоумённо на меня уставился.

— Я про ту, которая вдалеке. Огромная, — добавил я.

Гриша посмотрел туда, куда я указывал, и усмехнулся.

— Это Городская стена. От Диких Земель отделяет. Без неё нас бы уже давно сожрали.

— Сожрали? — переспросил я.

— Звери, — Гриша пожал плечами. — Те, что из Диких Земель приходят. Раньше, говорят, стена была меньше, но потом звери расплодились — пришлось достраивать. Теперь вона какая!

Он с гордостью задрал подбородок, словно сам участвовал в постройке этой чудовищной ограды.

А я смотрел на стену, и внутри меня нарастало странное, щемящее чувство. Город, окружённый стеной. Дикие Земли за ней. Звери какие-то. Куда я вообще попал? Зачем я здесь?

На улице становилось светлее. Появились люди — больше, чем раньше. В основном рабочие, женщины с корзинами, спешащие куда-то. Гриша снова развернулся и шёл расслабленно, даже лениво, и я старался подражать ему. Плечи расправлены, взгляд спокойный, никакой суеты. Похоже, здесь нас уже могли остановить, поэтому походка и повадки моего ученика изменилась. Подстроился под шаг и я.

Гриша внимательно осматривался, но делал это так, будто просто смотрел по сторонам от скуки.

— Пока всё сносно, — бросил он мне через плечо.

Мы двинулись дальше вдоль речушки. Я догнал своего спутника и зашагал рядом, решив что настала пора задать пару вопросов.

— Гриша, а что такое Северная Застава? Почему нас отправили именно туда?

На этот раз он не взглянул на меня, но я видел, как напряглись его плечи. Вопрос был не из простых?

— Место такое, — сказал он после паузы. — Там может попасться такой улов, что потом наша свора неделю шиковать сможет. Или пару недель жить на расслабоне. Если повезёт.

Мне показалось, что Гриша говорит об этом как-то странно. Будто бы нехотя и с долей скептицизма. Но голос чуть дрожал, может, от напряжения, а может, чем чёрт не шутит, от азарта. Я бы мог предположить, что его одновременно и пугает, и бодрит мысль, что нас отправили в это место.

— И в чём подвох?

— А то ты не понял, — Гриша усмехнулся. — В том, что туда добровольно никто не идёт. Опасно там. Патрули от артели частят. Да и место само по себе охраняемое. Те, кого туда посылают, иногда не возвращаются.

Он помолчал, потом добавил:

— Но рыбка всё равно стоит наживки, понял? Поэтому мы и пробуем. Только помногу туда ходить не стоит — по двое, по трое максимум. Чтоб внимания не привлекать.

Произнеся это, Гриша замолчал, давая мне понять, что разговор окончен.

Я кивнул, хотя мысленно уже начал просчитывать варианты.

«Рыбка стоит наживки, — повторил я про себя. — Значит, риск оправдан. Но для чего рисковать, если задача — найти еду и помыться?»

Я посмотрел на Гришу. Он шёл впереди, тощий, грязный, но уверенный. Он не задавал себе этих вопросов. Для него всё было просто: Кость сказал — Кость знает. Если отправили на Заставу — значит, туда нужно идти. И даже, если идея промышлять на Заставе, Гришу пугала, то виду он старался не показывать. Вот только мне и языка тела было достаточно. Я видел чуть больше.

А ещё, привык думать своей головой.

Конечно, Кость, скорее всего, не дурак. Если он посылает людей на Заставу, значит, есть причины, есть смысл в таком риске. Может быть, там действительно можно найти что-то ценное. Может быть, он получает информацию от кого-то из своих осведомителей. Но риск остаётся.

Но мне, что с того? Пусть он думает за всех, а я буду за себя. И мне не нравилось, что мы можем серьёзно подставиться. Я не адреналиновый маньяк, чтобы тащиться от окружающей меня опасности. Нет!

Пора начинать мыслить самому и на перспективу. Жить одним днём — это то, что делают эти дети. И куда это их ведёт? В грабежи, в разбой, в постоянный страх быть пойманными, изувеченными или отправленными в Дикие Земли.

Круг, из которого нет выхода.

А я не собираюсь оставаться в этом круге.

Если задача найти еду, помыться, привести себя в порядок, то к чему так рисковать? Цели, возможный выигрыш и риски всегда должны быть сопоставимы. А здесь…

— Слушай, Гриша, — сказал я, ускоряя шаг, чтобы опять идти рядом. — Скажи, а что делают с сиротами, которых ловят на улице?

Гриша остановился как вкопанный.

Повернулся ко мне. Глаза его были широко распахнуты, в них читалось искреннее, неподдельное удивление. Наверное, я выглядел, как младенец спрашивающий то, что все и так знают.

— Ты чё, серьёзно, Огрызок? — спросил он. — Совсем не помнишь?

— Не помню, Гриша. Серьёзно. Нисколько.

Он смотрел на меня, и я видел, как в его голове что-то щёлкает, перестраивается. Он пытался понять — притворяюсь я или говорю правду. Может быть, искал подвох, ложь, что-то, что выдаст меня. Но я смотрел ему в глаза спокойно, не отводя взгляда.

— Ну ни хрена себе, — выдохнул он наконец. — Ты реально не помнишь.

Похоже, Гриша таки принял мою версию, поверил в неё.

— Не помню, — повторил я. — Но только ты, пожалуйста, никому. Слышишь? Как договаривались.

Гриша кивнул, но я видел — несмотря на принятие, он всё ещё в шоке.

— Не, ну ты даёшь, Огрызок, — он почесал затылок, потом потёр переносицу, потом вообще замер, не зная, куда девать руки. — Ладно. Я скала. Обещал, что не скажу — значит, нуль на выход.

— Отлично. И вот ещё что. Расскажи немного о Диких Землях.

Гриша заозирался, потом кивнул в сторону небольшого переулка.

— Давай отойдём. Нечего такие разговоры на виду вести.

Мы свернули в переулок. Узкий, грязный, заставленный какими-то полуразвалившимися пустыми ящиками. Здесь было темно, и нас никто не мог увидеть.

— Слушай, — Гриша понизил голос почти до шёпота. — Дикие Земли — это ж…

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Дикими они не просто так зовутся. Там звери такие, что обычный человек с ними никогда не справится. Пусть у него будет и пушка, и нож, и ещё что — всё равно хана. Только стезевики могут их одолеть, да и то не все.

— Какие звери? — спросил я.

— Разные, — Гриша пожал плечами. — Кто сильнее, кто слабее. У некоторых там, где-то в кишках или ещё где праностоки есть. Камни силы такие.

Я слегка кивнул, вспомнив своё сокровище в шкатулке.

— Когти, клыки — всё это тоже ценное, — продолжил Гриша. — Я, честно, всего и сам не знаю, рассказываю о чём в курсе.

Он помолчал, потом продолжил:

— Если б не стена, что впереди, нам бы, обычным человекам, несдобровать. Передохли бы все, сожрали бы нас, и дело с концом. Но и без Диких Земель нельзя. Там и уголь, там и праностоки, там звери, там травы какие-то растут, которых больше нигде нет. В общем, там всё, что нужно.

— А стезевики? — спросил я.

— Стезевики — это сила! — Гриша сказал это с каким-то особым, благоговейным уважением. — Но она же и контроль. Государство контролирует их, а они уже Палаты, Училища. Без них никак. Но это всё сложно, для меня, — Гриша почесал кончик носа, смешно дернул им. — Со стеной проще. Там нужны и рабочие руки. Кому думать не обязательно, такие как мы с тобой, например.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— И такие, как мы, там мрут — мы просто расходный материал. Но там иначе работать некому. Поэтому на нас и охотятся. Ловят.

Я слушал, стараясь не слишком удивляться и не показывать, насколько всё это меня злило.

— Так что Дикие Земли — это и хорошо, и плохо одновременно, — подвёл итог Гриша. — А вообще, странно, что ты не помнишь. По мне так забыть про Дикие Земли — это почти как забыть о том, как дышать. Понял?

— Понял, — сказал я. — Спасибо, Гриша. Ты очень помог мне. А то я тут как дурачок хожу и ничего не понимаю, ничего не помню.

Он кивнул, собираясь идти дальше, но я остановил его, положив руку на плечо.

— Погоди. Ещё вопрос.

— Ну? — Гриша обернулся.

— Стезевик — это кто? В том смысле… как им стать? Если здесь стезевики всё решают, почему ими не становятся все?

Гриша уставился на меня с испугом, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на горечь.

— Ты что удумал? — сказал он, качая головой. — Какие нам стезевики?

Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, невесёлой.

— Чтобы в училище поступить, такие деньжищи нужны, каких у нас с тобой никогда не было и не будет. Не украсть нам и не заработать столько. Понял? Так что и думать забудь.

— Понял, — ответил я.

Но я понял не то, что он хотел мне сказать.

Я понял другое.

Училища — платные. Дорогие. Доступные только детям из богатых семей. А такие, как Гриша, как Кость, как остальные беспризорники, — для них путь стезевика закрыт. Даже если у них есть талант, даже если они готовы учиться и работать — у них нет денег. И никто не даст им шанса. Этим всё сказано. Всё, как обычно. Дикое расслоение общества и полная несправедливость к тому, кто стоит на самой нижней ступени. А когда и где было иначе? Ладно, было, но вопрос сейчас не о том. Но…

Но у меня есть Система.

Она не требует денег. Она требует только одного — наставлять учеников. Помогать им расти. Менять их жизни.

И чем глубже изменения — тем выше награда. А награда — это очки. А очки — это разблокировка Средоточия. А Средоточие — это путь к силе.

Я вдруг осознал, что Система, по сути, даёт мне то, чего нет ни у кого в этом мире. Возможность учить таких вот детей — без денег, без связей, без покровителей. И получать за это силу. Чем большему я их научу, тем больше сам буду в плюсе. А значит, смогу ещё больше. И кто знает, есть ли у этого передел. Грубо говоря, смогу подняться сам, подтяну за собой и учеников.

Сердце забилось быстрее.

Это было похоже на откровение. Я понял, куда меня ведёт этот Путь. Меня словно подталкивали к тому, чтобы создать что-то новое. Школу для тех, от кого все отказались. Место, где дети из трущоб смогут стать сильными. Где они смогут изменить свою жизнь, а может быть, и не только свою. Да, через сложности, голод холод и выживание, но я увидел этот путь так ясно, будто он был озарён ярким светом. Мечта. Несбыточная? Кто знает.

Я поймал себя на том, что улыбаюсь. Как же давно не было у меня мечты. Наверное, последние несколько лет. Да, я работал, да, помогал подросткам, но, кажется, в какой-то момент утратил запал. Сейчас я чувствовал, что ко мне возвращается жизнь. Будто бы холод вокруг сковывал меня, а теперь плевать я на него хотел. Теперь мне многое по плечу.

Я расправил грудь и глубоко вдохнул. От прогорклого морозного воздуха запершило в горле, но я сдержал кашель. Посмотрел на Гришу. Он стоял рядом, тихонько ждал.

— Ладно, — сказал я улыбнувшись и хлопнув Гришу по плечу. — Идём.

— Ты чего, Огрызок? Чё такой довольный?

— Да так, — отмахнулся я, — просто размечтался немного.

Гриша, поджав нижнюю губу, понимающе кивнул.

Мы направились к выходу из переулка в сторону тихо шелестящей волнами вонючей речушки. Гриша шёл впереди, я — за ним, и вдруг…

— Тс-с-с, — прошептал он.

Я тоже услышал. Голоса. Из глубины того самого переулка, где мы находились. Один, два, три голоса.

Я заметил, как Гриша замер, вжав голову в плечи, пытаясь стать меньше, незаметнее.

И тут я увидел их. Трое. Парни — по виду такие же беспризорники, как и мы, но покрепче, покрупнее. Кепки-восьмиуголки на головах, одежда поношенная, но не такая рваная, как у нас. У одного даже что-то вроде пиджака — потрёпанного, замызганного, но всё же. У другого в руках была деревянная не то бита, не то дубинка — самодел какой-то, но внушительный.

— Огрызок, — сказал Гриша, и голос был едва слышен, дрожал, — попали мы, походу. Бежим…

Он дёрнулся, но из-за угла, оттуда, где начиналась набережная, вынырнула ещё одна фигура.

Крепкий, широкоплечий, с руками, похожими на брёвна. Он перегородил нам путь, уперев руки в бока.

— Куда собрались, шпана? — спросил он. Голос низкий, спокойный, почти ленивый. Но в этой лени чувствовалась сила. — Стоять, сказал.

Гриша дернулся вроде, но тут же замер, словно примёрз к земле.

Я огляделся по сторонам, оценивая ситуацию.

Пацаны явно агрессивно настроенные. Крепче нас. Ситуация так себе. Неприятная. Намерения у них точно не добрые. И их четверо — это серьёзное численное превосходство, в данной ситуации.

— Огрызок, — прошептал Гриша, — что делать-то?

Я не ответил. Мысли работали быстро, но простого выхода я пока не видел. Я смотрел на того, который был в пиджаке. Он вышел вперёд, встал напротив нас. Лицо острое, с мелкими, некрасивыми чертами, но глаза — цепкие, умные, оценивающие. Он смотрел на нас, как на добычу, которую уже поймали, и теперь решали — отпустить или прикончить.

— Вы, котельщики, ага, — пиджак даже не спросил, констатировал факт. — И что ж вы тут делаете? — он сделал шаг вперёд, и я почувствовал, как Гриша напрягся ещё сильнее. — Предупреждение было через наш район не ходить. Кость я предупреждал. Бивня предупреждал. Было такое? Не было?

— Было, — Гриша сглотнул. — Но мы…

— Молчать, — перебил пиджак. — Я не закончил.

Он обошёл нас по кругу, разглядывая, как товар на рынке.

— За нарушение — оброк платить полагается. Или я вас так отделаю, что Кость своих не узнает.

Смысл был понятен: заплатите — или будете биты.

— У нас ничего нет, — сказал Гриша. — Мы просто мимоходом. К Северной Заставе шли. Мы тут не задерживались, честно… работать не собирались.

Всё ясно. Районы поделены. Не в свой не суйся. Сразу не к месту вспомнилось: это мой город — район не мой. Я усмехнулся. Привет девяностые.

— Чё лыбишься, тощий? — пиджак повысил голос.

Гриша взглянул на меня с испугом. А я лишь перестал улыбаться.

— Он от страха, — пробормотал Гриша, — не серчай.

— Мне плевать, — пиджак остановился напротив.

Его взгляд впился в моё лицо. Челюсти сжались, того и гляди скулами кожу на щеках разрежет. А потом вдруг напряжение спало. Пиджак улыбнулся, криво, недобро. Помолчал немного и произнёс:

— Мне плевать на то, мимоходом вы или нет. У нас тут промысел. А вы стоите на нашей улице и лясы точите. Клиентов отпугиваете своим поганым видом. Я ваших предупреждал. Они, походу, не поняли.

Пиджак усмехнулся. Усмешка вышла совсем уж злой.

— Пусть тогда получают своих изувеченных. Сами напросились. В следующий раз умнее будут.