Я замер, чувствуя, как сердце пытается вырваться наружу. Стоп, для начала успокоиться. Ничего страшного не произошло. Всего лишь свет из шкатулки. Слабый, едва заметный, но в кромешной тьме под лестницей он казался маяком, сигнальной ракетой, запущенной в ночное небо. Голубоватый, мягкий, живой — он едва заметно пульсировал.

Положив шкатулку рядом, я накинул на неё плотную тряпку. Мой укромный закуток снова погрузился в темноту. Отлично!

Я старался дышать ровно, одновременно проделывая мысленные упражнения.

Неплохо было бы постоять в «столбе» (это центрирует сознание и снимает стресс), но я не хотел привлекать лишнего внимания. И так «засветился» слегка. Поэтому ограничился ментальными практиками: Фансун и концентрация на Даньтяне. Это помогло, как обычно.

Дыхание выровнялось, сердцебиение замедлилось, и я снова вернулся к шкатулке.

Я аккуратно огляделся. Никто не смотрел в мою сторону. Косой возился со штанами у огня, Кость растворился в тени, остальные были заняты своими делами.

Осторожно, стараясь не скрипеть досками нар, я приподнял крышку шкатулки. Музыка не повторилась — только тихий щелчок механизма. Я сдвинул дно полностью, расширяя щель, и заглянул внутрь.

На бархатной подкладке, в углублении, вырезанном специально под этот предмет, лежал кристалл. Он был маленьким — размером с небольшую монету, может быть, десятирублёвку. Но если монеты были плоскими, то этот кристалл имел утолщение посередине, как линза, и сиял.

Голубоватый свет исходил откуда-то изнутри, как будто в сердце камня горел крошечный фонарик. Свет действовал успокаивающе. Я протянул руку и провёл кончиком пальца по кристаллу. Стоило быть осторожным. Медленное исследование — вот что мне сейчас требовалось, а не с места в карьер.

Интересно, Огрызок знал о кристалле? Или он хранил шкатулку, не ведая о скрытом содержимом? Кто бы знал. И похоже, выяснить это в ближайшее время мне не светит.

Я посмотрел на кристалл, и перед глазами вспыхнули строки.

[Обнаружен источник Праны. Качество: низкое]

[Праносток — кристалл силы, заряженный праной. Используется для:]

[- Поглощения практикующим (требуется минимальная ступень культивации — «Зерно»)]

[- Зарядки артефактов (требуется специализированный навык)]

[Внимание: попытка поглощения неподготовленным носителем может привести к повреждению Средоточия, разрыву жил или летальному исходу]

Я перечитал сообщение дважды.

Ступень «Зерно». Повреждение Средоточия. Жилы. Прана.

Слова были незнакомыми, но интуитивно я понимал, о чём идёт речь. К тому же вспомнилось, как чёрные на реке говорили о второй ступени — «Росток». Похоже, кое-что уже вырисовывалось. Зерно, Росток… логика в этом была. Это походило на систему рангов в ушу — пояса, дуаньвэи, уровни мастерства. Только здесь, в этом мире, это называлось иначе. Вопрос — как работает? Но пока буду разбираться с тем, что есть.

Я ещё раз детально вспомнил разговор тех двоих на реке — практиков, как они себя называли. Один говорил о «второй ступени», о «Ростке». Значит, он прошёл ступень «Зерно» и поднялись выше. Логично. А я… у меня вообще Средоточие заблокировано, насколько я помнил из сообщений. Значит, я — ноль. Нулевая ступень, самое начало восхождения. И это в случае, если удастся что-то сделать со Средоточием. Ясно. Идём дальше.

Но теперь у меня есть этот кристалл.

Я осторожно вынул его из шкатулки, стараясь не сильно давить на грани пальцами. Края выглядели довольно острыми. Подложка промялась от моего касания и вновь распрямилась, едва я забрал кристалл. Теперь понятно, как так вышло, что кристалл не гремел в коробочке. Камень лежал плотно, словно драгоценность в поролоне.

Кристалл мягко светился на ладони, и я почувствовал… странное ощущение. Будто сквозь кожу, сквозь мышцы проходила лёгкая, едва уловимая вибрация. Её сложно было с чем-то сравнить — просто… живая, физически ощутимая. От её воздействия кожу слегка холодило. Ощущения, как во рту, когда ешь мятную конфетку, но не супер освежающая, а обычную.

Я прикрыл глаза и сосредоточился.

Внутри, где-то в груди, разлилась глухая, тянущая боль. Будто ныл зуб, который давно требует лечения. Кристалл звал меня, тянул к себе, обещая что-то, чего я не мог понять. И одновременно с этим возникло ощущение силы. Будто я чувствовал потоки, кружащие в воздухе и внутри меня самого.

Я изучал цигун много лет. Я знал теорию — меридианы, даньтянь, циркуляция Ци. Я учил мальчишек дыхательным техникам, которые должны были пробудить внутреннюю энергию. Но всегда считал, что это — метафора. Образ. Способ объяснить сложные вещи простым языком. Что нет никакой реальной «энергии», нет всемогущей «силы», как в кино, есть только работа тела, дыхания, сознания.

А здесь… здесь она была. Та самая энергия.

Реальная. Осязаемая. Плотная, как камень в моей руке. Настоящая. Я чувствовал её прямо сейчас.

Открыв глаза, я посмотрел на кристалл. Свет его пульсировал, и я понял, что это не просто свечение — это дыхание. Камень дышал. Медленно, равно как спящий ребёнок.

Я сжал кристалл в кулаке, чувствуя его прохладу кожей.

Но что мне с ним делать? Продать? Я вспомнил разговор тех двоих: «кристаллы подорожали», «свой собираюсь сбагрить». Значит, у камня есть цена. Возможно, высокая цена. Но если я попытаюсь его продать, скорее всего, возникнет море вопросов: откуда у беспризорника кристалл? Это же не корка чёрствого хлеба, не старая дырявая куртка. Это серьёзная, ценная вещь, которая однозначно привлечёт внимание.

А если попробовать использовать самому? Система сказала — нужно минимум ступень «Зерно». Но как её получить? А у меня ещё и Средоточие заблокировано. Нужно 100 Очков Наставления, чтобы его разблокировать, как написала Система. А у меня пока только 10. И вот ещё вопрос. Что первостепенно: Средоточие или ступень культивации?

Я вздохнул и убрал кристалл обратно в шкатулку, аккуратно, стараясь не повредить мягкую подкладку. Закрыл дно, задвинул его на место. Провёл пальцем по стыку — щель стала почти незаметной. Хорошая работа, кто бы ни делал этот тайник.

И тут услышал шаги.

Я быстро завернул шкатулку в тряпку и сунул под некое подобие подушки, которой служил тёмно-серый валик плотной замызганной ткани.

Откинувшись на жалобно скрипнувшие доски, я прикрыл глаза, стараясь дышать ровно и глубоко, как будто сплю. Шаги приближались — лёгкие, быстрые, почти бесшумные, но я их слышал. Кто-то шёл к моему закутку.

— Огрызок, — раздался тихий шёпот.

Я приоткрыл один глаз. Надо мной стоял Косой. В полумраке его лицо казалось бледным, как у призрака, а глаза блестели, как у испуганного зверька.

— Не спишь? — спросил он.

— Уже нет, — ответил я садясь.

Косой переминался с ноги на ногу, теребил полы куртки. Вид у него был виноватый, как у нашкодившего щенка, который знает, что накосячил, но не до конца понимает, как именно.

— Я это… — начал он и замолчал.

Косой молчал, а я ждал.

— Ты не держи обидку, — выпалил он наконец. — Я сегодня трепаться зря начал. Надо было подумать, но… сам знаешь… — он вздохнул, почесал затылок. — Я не семь пядей во лбу… совсем. Ты уж прости, ежели чё не так. Я не со зла.

Я смотрел на него. Мальчишка лет пятнадцати, тощий, грязный, с не расчёсанными волосами, торчащими во все стороны. И глазами, которые видели слишком много для его возраста. И в этих глазах — страх. Сейчас Косой не боялся ни чёрных, ни холода, ни того, что вернувшись без добычи, ему придется голодать. А боялся он, что я обижусь, что отвернусь от него.

— Знаю, — сказал я спокойно, — что не со зла.

Косой выдохнул, расслабил плечи. Улыбнулся — криво, виновато, но искренне.

— Ну и хорошо, — сказал он. — Пойду тогда.

Он развернулся, сделал шаг, но я остановил его.

— Косой, погоди.

Он замер, обернулся.

— А имя у тебя есть? — спросил я. — Настоящее?

Косой уставился на меня, как на диковинку, прищурился. Очевидно, его об этом уже давно никто не спрашивал. А может, и вовсе никогда. Он молчал, переваривая вопрос, и я видел, как выражение его лица меняется от удивления и растерянности к смущению.

— Есть, — сказал он наконец. — Мамка Гришей назвала. При рождении.

Он помолчал, потом пожал плечами.

— Только я Косой. Мне так нравится. Хочу быть Косым, им и останусь.

Я кивнул не споря. Но внутри что-то ёкнуло.

«Хочу быть Косым, им и останусь».

Он отказался, отрёкся от имени. Оттого, что мать дала ему при рождении. И вариантов, почему так случилось, может быть много. Например, потому, что он внутренне не считает себя достойным носить его. Или кто-то, кто дал ему это прозвище, хотел подавить личность, установить таким образом строгую иерархию. Обезличить другого человека. Здесь сплошная психология, но в ней я не спец, так что могу лишь предполагать.

Косой — кличка, прозвище, ярлык. Скорее всего, это — дистанцирование. Как будто он стал другим человеком, не имеющим ничего общего с прошлым. Он принял прозвище, потому что так проще. Потому что так он не Гриша, которого мать, наверное, любила когда-то. А просто Косой — беспризорник, отброс, никто, такой же, как все остальные.

Я смотрел на него и понимал: вот она, главная проблема. Не голод, не холод, не чёрные, не Дикие Земли. А это. Безропотная готовность к отрицанию себя. Неуважение к себе на базовом уровне. Они, эти дети, смирились. Приняли свою участь. Перестали бороться.

А без этого — без фундамента, без веры в себя — ничего не построить. Ни силу не обрести, ни судьбу не изменить.

— Гриша, — сказал я тихо.

Он вздрогнул.

— Если я тебя всё-таки по имени буду звать, — продолжил я, глядя ему в глаза, — ты не обидишься? Против не будешь?

Косой — Гриша — смотрел на меня, и его лицо медленно менялось. Растерянность и удивление исчезли, впрочем, как и смущение. Он почесал затылок, потом потёр переносицу, потом вообще замер, не зная, куда девать руки.

— Да ладно, — сказал он наконец. Голос его сел, стал каким-то странным, незнакомым. — Не обижусь. Называй.

Я кивнул.

— Хорошо.

Гриша — теперь я так буду его называть, потому что это правильно — постоял ещё секунду, потом развернулся и быстро пошёл к огню. Я смотрел ему вслед и видел, как он сел на своё место, как взял в руки иголку с ниткой, как попытался продолжить штопать штаны. Но пальцы его дрожали.

Я устроился на нарах и укрылся тряпками. Кажется, собрал всё, что было вокруг. Но холод всё равно забирался под них.

Ужасные условия. Грязно, холодно и жуткая вонь. И не только дымом и гарью. Тряпки пахли сыростью и чем-то кислым, от чего воротило нос.

Отвратительные условия. Особенно для детей.

Я лежал и думал.

В голову лезли мысли — одна другой страннее. Об этом мире, о кристалле, о женщине на портрете, о Косом, который на самом деле Гриша, но не хочет им быть. О том, что я здесь, в этом теле, в этой жизни. И что завтра мне снова вставать, снова дышать этим холодным, пропитанным гарью воздухом, снова смотреть в глаза детям, которые потеряли себя.

А может, это всё сон? Может, я сейчас засну, а проснусь в своём зале, на матах, и мальчишки будут надо мной склоняться, и скорая приедет, и всё будет как раньше?

Глаза слипались. Холод отступал, уступая место тяжёлому, вязкому теплу, которое умудрялось создавать это тощее, голодное тело. И это тепло кое-как сохранялось многослойной кучей тряпья, наваленной на мне ворохом.

Мысли плыли, суть их то ускользала, то вспыхивала в голове ярким пятном. Но лишь для того, чтобы через пару секунд снова рассеяться.

«Что делать с кристаллом? Продать? Использовать?»

«Как показать Грише, что он личность? Почему и как я связан с ним?»

«Кто эта женщина на гравюре?»

И снова:

«Продать — опасно. Будут вопросы. Откуда у беспризорника праносток? Кто дал? Кто знает? Можно нарваться на тех, кто захочет отобрать силой, или на тех, кто начнёт копать глубже. Слишком много вопросов. Слишком много риска»

И ещё:

«А если использовать самому? Для этого нужно пробудить Средоточие. А для этого требуются Очки Наставления. Сотня. И десять уже есть. Осталось всего девяносто…»

Мысли путались, терялись, распадались на куски. Я чувствовал, как проваливаюсь в сон, как тело расслабляется, как холод отступает, как…

— Огрызок!

Резкий шёпот вырвал меня из сна. Всё-таки я отрубился.

Я открыл глаза — вокруг было темно. Совсем темно. И тихо. Огонь в топке погас, не осталось даже углей. И тишина… странная, вроде бы и ночная, когда звуки теряются, замирают, но одновременно какая-то напряжённая. Словно все, кто был вокруг затихарились и сидят, ждут чего-то.

Сколько времени прошло, долго я спал?

Надо мной стоял Косой, то есть Гриша, поправил я сам себя. Лицо его было напряжённым. Я мгновенно собрался.

— Вставай, — прошептал он. — Патруль ходит. Наши засекли. Лучше зашкериться.

Я сел, окончательно проснувшись. Голова была тяжёлой, тело ломило, но я заставил себя двигаться. Сунул руку под подушку, нащупал шкатулку, быстро, так что даже Гриша не видел, спрятал её за пояс — под рубаху, чтобы не болталась. Класть сейчас шкатулку в тайник — плохая идея. Да и вообще оставлять её здесь не лучшее решение. Не знаю, почему так поступал Огрызок, но мне не хотелось. Я накинул куртку. Ткань была ещё слегка влажной, и это моментально придало бодрости, полностью прогнав сон.

— Пошли, — сказал я.

Мы выбежали к центру котельной. В темноте я видел, как двигаются тени — другие дети тоже прятались. Совершенно бесшумно, как будто тренировались и учились этому не один год. Возможно, так оно и было.

Кто-то забился под котлы, кто-то — за трубы, кто-то полез наверх, в темноту, где ржавые лестницы уходили в никуда.

Я заметил нишу за большой трубой, толкнул туда Гришу, втиснулся следом. Прижался спиной к холодному металлу, замер, быстро осмотрелся. Странно, я довольно неплохо видел в темноте. Но сейчас важно было другое.

— Другие выходы есть? — прошептал я.

— Есть, — ответил Гриша так же тихо. — И не один. Но сейчас рано паниковать. Они далеко.

— Кто они?

— Патруль. Не чёрные, — он помотал головой. — Обычные. Городская стража. Тупые и ленивые, тщательно не проверяют. Если затаиться — пройдут мимо.

Я кивнул, не спрашивая больше. Прижался к трубе, стараясь слиться с ней. Дышал тихо, почти неслышно. Гриша рядом делал то же самое — я слышал его дыхание, чуть сбивчивое, но довольно спокойное. Видно, он привык к таким ночным проверкам. А ещё я заметил, что он старается дышать животом. Молодец, парень. Учится.

Тишина. Только ветер завывал где-то снаружи, за стенами котельной, да мертвенно-бледный свет проникал внутрь сквозь узкие щели в заколоченных окнах. Может, луна взошла, не знаю. И вдруг… где-то далеко, на улице, раздались грубые голоса. Приглушённые, неразборчивые. Я старался понять, о чём они говорят, но не разобрал ни слова.

Я начал считать про себя, чтобы хоть примерно понимать масштаб времени. Раз, два, три…

На счёте «двести тридцать» голоса стали удаляться. Ещё через минуту они стихли совсем.

— Пс-с-с!

Я поднял голову. Сверху с лестницы, кто-то выглядывал — я не видел лица, слишком уж далеко, только силуэт, но голос был знакомым. Тот самый, который вступился за меня перед Костью.

— Выходите, — сказал он тихо. — Ушли.

Я выдохнул. Гриша рядом сделал то же самое — судорожно, со свистом, но с явным облегчением.

— Пронесло, — тихо пробормотал он, скорее для самого себя.

Мы вылезли из-за трубы. Другие дети тоже выбирались из укрытий, кто-то спускался сверху, по ржавым, осыпающимся ржавой трухой лестницам. Все собирались в центре котельной, образуя небольшой плотный круг.

Я посмотрел на них и удивился. В полной темноте, при тусклом свете я видел всё. Лица, выражения глаз, жесты. Это было странно — в моей прошлой жизни в такой темноте я бы ничего не разглядел. А здесь… Привычка этого тела? Огрызок привык жить в темноте. Или… это что-то другое? Какое-то скрытое умение, обретённый навык?

Я не успел додумать. В центр круга вышли двое.

Кость — худощавый, напряжённый, с глазами, которые шарили по лицам, пересчитывая своих. И тот, второй — коренастый, плотный, с круглым простым лицом и маленькими глазами. Они стояли рядом, и теперь я видел точно: это два лидера. Кость — мозг, стратег, тот, кто принимает решения. Второй — сила, мускулы, тот, кто следит, чтобы решения выполнялись.

Кость оглядел всех, дождался, пока стихнут последние шорохи, и заговорил:

— Попрятались, переждали — хорошо. Но никто не отменял ежедневных дел. Скоро рассвет, так что всем пора.

Голос тихий, но в тишине котельной его было отлично слышно. Кость говорил спокойно, без лишних эмоций, как человек, который привык отдавать приказы.

— Сегодня задача, как всегда — не попасться. Найти жрачку на общак. По возможности — помыться.

Он сделал паузу, посмотрел на своего товарища, тот кивнул.

— Первая группа — ты, ты, ты и ты, — Кость указал на нескольких подростков. — Идёте в Заречье. Там сегодня базар, можно хорошо поживиться. Но осторожно — там же и стражи много. Не лезьте на рожон.

Те, кого назвал Кость, отошли в сторону, встали рядом. Я видел, как их лица светятся улыбками. Похоже, это назначение ребятам понравилось.

— Вторая группа — с Бивнем. Идёте в Скотский переулок. Там вчера мясник получил тушу, скорее всего, успел разделать, мог выбросить обрезки. Может, что-то осталось. Проверьте.

Бивень кивнул. Теперь я знал, как зовут второго вожака.

— Третья группа — Косой с Огрызком. — Кость посмотрел на меня, и в его глазах я прочитал всё ту же настороженность. — Вы вчера сработались, типа, будете страховать друг друга. Идёте к Северной заставе. Там всегда что-то есть — пришлые теряют, торговцы бросают. Кто контрабанду вёз, мог скинуть и не успеть подобрать. Только далеко не суйтесь. За стену — ни ногой.

Я глянул на Гришу. Тот насупившись, смотрел в пол. По выражению лица сложно понять, но вряд ли он был рад назначению. Похоже, нас, а точнее меня, проверяли.

Я молча слушал. Кость продолжал распределять людей, называть районы, улицы, места — Заречье, Скотский переулок, Северная застава. Я старался запомнить.

— Если получится орудовать тихо — отлично! — теперь Кость говорил для всех, что-то вроде наставления. — Главное не попадайтесь. Остальное знаете сами. Получится своровать — воруйте, кража, разбой, всё что угодно… НО!

Он выделил голосом это последнее «но» и обвёл всех тяжёлым взглядом.

— Но, если прокосячите — сюда ни ногой. Каждый сам за себя. Всем понятно?

Все кивнули. Молча, без единого слова. Я смотрел на их лица и понимал, что это не просто слова. Это закон. Они знают, что если попадутся, если приведут за собой погоню — их не примут обратно. И не помогут. А то и вовсе, что пострашнее. Попался — значит, с этого момента ты сам по себе.

Я чувствовал, как внутри поднимается тяжесть. Всё ещё хуже, чем я думал вначале. Розовые очки — это хорошо до поры до времени, пока не приходится смотреть невооружённым взглядом на реальный мир. А он вот такой. Эти дети, мальчишки и девчонки, уже встали на порочный путь, злачную дорожку. Конечно, они промышляют нехорошими делами. Но что им остаётся? В этом мире, где их не считают за людей, где отлавливают и отправляют умирать в Дикие Земли, где единственная еда — та, что украдена или выпрошена… как ещё выжить?

И всё равно на душе было мерзко.

— Огрызок, — голос Кости вернул меня в реальность. — Косой главный, но ты за ним присматривай. А то этот тип не протянет и недели со своими куриными мозгами.

Всё-таки Кость мне не доверял. Я видел это по взгляду, слышал по едва заметному подрагиванию голоса. Что ж, с этим тоже надо будет разобраться. Но позже.

Гриша рядом хмыкнул, но спорить не стал.

Я посмотрел на него и вдруг заметил, что перед глазами снова появились строки. Бледно-золотые, едва заметные в темноте котельной, но я читал их без труда.

[Связь «Наставник — Ученик»: укреплена. Признак — получение имени]

[Ученик: Григорий (Косой)]

[Прогресс связи: 10 %]

[Бонус наставнику: +5 Очков Наставления (всего: 15)]

[Продолжайте Путь Наставника. Чем глубже изменения в ученике, тем выше награда]

[Следующий порог: прогресс связи — 20 % Награда — разблокировка навыка «Мотивационный резонанс»]

Я смотрел на эти строки и не верил своим глазам. Пять очков — просто за то, что спросил у Косого его настоящее имя и он мне его назвал? За согласие отзываться на имя Гриша? Это что, считается изменением?

Видимо, да.

Я вспомнил, как Гриша смутился, как замялся, как пальцы его дрожали, когда он снова принялся за штопку порванной штанины. Может быть, для него это было важнее, чем я думал? Может быть, никто никогда не спрашивал, как его зовут на самом деле. Никто не говорил, что он достоин имени.

А я сказал. И система засчитала это как прогресс.

Похоже, меня напрямую подталкивают к тому, что я умею лучше всего. Работа с детьми. С теми, кто потерял себя. С теми, кто нуждается в наставнике.

Я посмотрел на Гришу. Он стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, и ждал, когда Кость закончит говорить. Обычный вроде бы пацан. Тощий, грязный, как и все вокруг. Но в его глазах — уже не было того животного страха, который я видел вчера. И не было той безнадёжности, с которой он говорил о своей жизни. Во взгляде что-то изменилось. Совсем чуть-чуть, самую малость, но… пока это сложно описать, даже доверием не назовёшь. Разве что самое начало его зарождения. Но как раз с этим я и умею работать. И раз уж мой первый ученик показывает некоторый прогресс, то стоит попробовать на его примере выяснить, как работает эта штука в голове. Эта пока непонятная мне Система.

— Хорошо, — сказал я, обращаясь к Кости. — Сделаем.

Кость кивнул, но я видел — в его глазах как раз доверия ничуть не прибавилось, скорее наоборот, появилась подозрительность. Он скользнул взглядом по моему лицу, задержался на глазах, потом переметнулся на Гришу, который стоял рядом. Кость что-то оценивал, просчитывал, взвешивал.

— Ладно, — сказал он наконец. — Расходимся.

Бивень кивнул своим, поднял руку, и группа, которую он вёл, начала собираться у выхода. Кость опять отошёл в тень и растворился в темноте.

— Ну, — Гриша повернулся ко мне. — Пошли, что ли? Покажу тебе Северную заставу, раз тебе память отшибло.