Сирена выла, не переставая. Казалось, этот звук въелся в воздух, как угольная пыль, пропитавшая весь город.

Я сидел у окна и смотрел в мутное стекло. Сквозь черные грязные разводы ничего не было видно — только смутные вспышки, которые то разгорались, то гасли. Ни очертаний, ни фигур, ни понимания, что происходит. Изредка, когда вспыхивало совсем рядом я видел что-то, как мне казалось, похоже на силуэты каких-то животных.

Хотелось протереть стекло, выглянуть наружу, разглядеть, что происходит. Но я не решался. Если там, снаружи, — стезевики, бьющие зверей, они могут заметить движение в тёмном окне. А заметив — заинтересоваться. А заинтересовавшись — прийти проверить. А проверив — найти троих беспризорников в чужом доме.

Нет уж. Лучше слепое наблюдение, чем рискованные открытия.

Гири на часах опустились почти до самого низа. Я прикинул — ещё немного, и пора будет снова поднимать их.

И тут я услышал тихие и осторожные шаги.

— Не спится? — спросил я не оборачиваясь.

— Твоя смена почти кончилась, — ответил Гриша, подходя к окну и указывая на стрелки часов. Голос у него был сонный. — Решил, что лучше уже не засыпать, потом просыпаться будет сложнее. А раз уж сам глаза продрал, всё лучше.

Я подвинулся, освобождая место у окна. Гриша присел рядом.

— Видно что-нибудь? — спросил он.

— Только вспышки. И тени.

— Стезевеки их лупят, — уверенно сказал Гриша. — Я видел, как-то раз… издалека. Но почему так долго?

Он зевнул, посмотрел на часы, поморгал. Я снова немного удивился насколько хорошо вижу в темноте. Гриша замолчал, прислушиваясь к сирене, к редким звукам, которые долетали с улицы.

— Странно, — сказал он наконец. — Обычно они быстро управляются. Полчаса, час. А тут…

— Уже почти шесть часов, — подтвердил я.

Даже звук сирены уже давно перестал раздражать, а казался чем-то естественным и постоянным.

Гриша помолчал, потом добавил:

— Наверное, в Диких Землях и впрямь что-то происходит. Что-то изменилось. Зверей стало больше. Или они стали сильнее. Не знаю.

Он снова помолчал только поёжился.

И впрямь, странно. Я не знал, как оно бывает, но судя по тому, что я успел услышать от Гриши о стезевиках, по тому, что я видел сам. Чёрт! Да тот стезевик, который разговаривал со мной и двигался очень быстро… он производил мощное впечатление. Какие же должны быть звери, чтобы такой с ними не справился? Я помню своё ощущение почти полной беспомощности перед ним. Что же будет, если я вдруг встречу зверя на улице? Он растерзает меня, пока я только подумаю, что нужно бы сбежать?

Мы сидели молча. Вспышки становились реже. Сирена всё выла, но в её вое появилась какая-то усталость, что ли. Я прекрасно понимал, что это всё в моей голове. Сирена не может устать, но мысли уже плыли, становились неверными. Я чувствовал, что вот-вот отключусь.

— Иди спать, — сказал Гриша, заметив моё состояние. — Я дальше подежурю.

Я кивнул, поднялся, размял затёкшие ноги. Подошёл к часам, подтянул гири — цепочка тихо звякнула, грузики поползли вверх. Маятник качнулся, отсчитывая новый отрезок времени.

Мысли путались, смешивались с тиканьем часов и где-то на грани сна превращались в бесформенные образы. А потом — провал.

Разбудил меня Куцый.

— Огрызок, — шепнул он, тронув за плечо. — Вставай.

Я открыл глаза. В комнате было серо. Словно в молоко добавили совсем немного чернил и взболтали. А потом равномерно размазали по стенам, полу, потолку, даже по воздуху. Предрассветные сумерки.

Сирены не было.

— Тихо, — сонно пробормотал я.

Куцый покивал.

Я прислушался. Тишина. Настоящая, глубокая, такая, что звон в ушах стоит.

— Кончилось, — кивнул Куцый.

— Ты всю смену продежурил?

— Ага. Часы подзаводил два раза. Сейчас уже рассветёт скоро.

— Молодец, — похвалил я его.

Куцый смущённо улыбнулся, но тут же посерьёзнел.

— Мне в лавку пора. Мастер ругаться будет, если не приду. И так вчера из-за тревоги рано закрылись.

— Помнишь, что делать, если котельников увидишь? — спросил я.

Куцый кивнул, загибая пальцы:

— Если увижу пацанов — уйти в лавку. Если спросят — я тут работаю, мастер за меня заступится. Если попытаются схватить — кричать, что приведу чёрных. Я всё помню, — сказал Куцый и уже собрался уходить, но я остановил его.

— Погоди. Сначала зарядка. И поесть надо.

Мы разбудили Гришу. Все трое, зевая и кутаясь в тряпки, встали в круг посреди комнаты.

— Всё, что делали вчера, повторим, — сказал я. — Важно, чтобы дыхание было на рефлексах, без подключения головы. Чтобы стало естественным для вас во время занятий.

Куцый уже не сбивался, дышал ровно. Гриша работал уверенно, с ленцой, но без откровенной халтуры.

Разогрев и растяжку мы выполнили быстрее, чем вчера, времени было не так много.

Я достал вторую рыбину, отрезал от нее половину. Разделили на троих. Если найдем еду к вечеру — отлично. Если нет, сможем подкрепиться перед сном.

Пока жевали, я спросил:

— Куцый, а почему у ваших конкурентов уголь дороже?

Куцый прожевал, сглотнул.

— Потому что лучше, — сказал он как само собой разумеющееся. — Мастер наш со старым поставщиком повздорил, и тот теперь нам не возит. А у нового — так себе уголь. А у тех, в другой лавке — настоящий каменный. Он дольше горит и жарче. В холодные ночи это важно. Покупатели знают, потому и платят больше.

— Так чего ж ты мне вчера про антрацит втирал? — спросил я усмехнувшись.

— Мастер велит. Если слушает, как я с покупателями общаюсь и замечает, что я не говорю, потом или еды меньше даст или за уши отдерёт.

— Ясно. — протянул я. — А много бурого угля в смеси?

— Чего? — не понял Куцый.

Я пояснил, что имел ввиду.

— По-разному. В каждом мешке по-разному. Мастер сам не знает, когда ему какой уголь привозят. Он подешевле берёт. Дела идут не очень.

Я задумался. Кое-какая мысль уже оформилась, но нужно было её обдумать.

Куцый ушёл, попросив, чтобы мы его днём проведали. Видимо, опасался, что Кость отправит к нему мальчишек.

Я согласился.

— И что теперь? — спросил Гриша, когда за Куцым закрылась дверь. — Где деньги брать? Шкатулку выкупать надо. Угольщик ждать не будет.

— Знаю.

— Может, к Марфе сходим? — предложил Гриша. — Спросим, нет ли заданий. Может, заплатит не едой, а монеткой?

Я покачал головой.

— Марфа сама наёмный работник. Вряд ли у неё есть лишние монеты, чтобы платить беспризорникам. Еду — да. Деньги — вряд ли. А если и есть, думаю, они ей и самой нужны.

— Тогда на рынок? — Гриша понизил голос, хотя в доме никого не было. — Там всегда можно что-то… ну, подрезать. Незаметно.

Я посмотрел на него.

— Нет, — сказал твёрдо. — Воровать мы не будем. Ни на рынке, нигде.

— А на Северной заставе? — не сдавался Гриша. — Там вчера прорыв был. Может, чего осталось. Приезжие могли товар побросать с перепугу.

Мысль была не лишена смысла, но я понимал, что там сейчас может быть опасно. Могут набежать стезевеки выяснять почему случился прорыв. Вынюхивать, разбираться… нет, слишком опасно.

— Нет, Гриша. Про воровство забудь. И про заставу пока тоже. Там сейчас опасно, а нам риск не нужен.

— Тогда откуда возьмем деньги? — почти с отчаянием спросил он.

Я встал, отряхнул штаны.

— Пойдём к угольщику. Сделаем ему предложение, от которого он не сможет отказаться.

Гриша уставился на меня, как на сумасшедшего.

— Ты чего? Он же нас выгонит. Или…

— Не выгонит, — сказал я. — Идём.

Угольщик сидел на пороге и хмуро смотрел на улицу. Пока мы шли от дома до лавки, я заметил, как сильно изменился проулок. И главная перемена — не стало мусора. Словно ночью не стезевеки сражались со зверями, а работала бригада дворников. Сначала я не понял в чем дело, но потом сообразил. Кто-то прибрался здесь. Похоже, после боя, тут был бардак. Не знаю, может ошмётки какие или трупы зверей. Их убирали, а заодно прихватили мусор. Логично? Вполне.

Увидев нас, угольщик скривился, но промолчал. Только сплюнул в сторону.

— Чего припёрлись? Если денег нет — шкатулку не отдам.

— У нас их нет, — честно сказал я. — Но есть предложение.

— Тогда валите отсюда! — привычно рыкнул угольщик, повысив голос, но потом замолчал. — Предложение? Какое ещё предложение?

И всё-таки он был алчным и охочим до наживы.

Я остановился напротив угольщика, чтобы говорить с глазу на глаз. Гриша остался стоять за спиной.

— Вы продаёте плохой уголь, — сказал я

— Чего⁈ — тут же взревел угольщик.

— Погодите, — остановил я его, вытянув вперёд ладонь. — Плохой, потому что там намешано всего помаленьку в непонятной пропорции. Каменный и бурый.

— И что с того? — угольщик почесал затылок. — Продажа идёт. Люди берут.

— Берут, — согласился я. — Но могли бы брать больше. И дороже. Если бы знали, что покупают.

— Откуда такие познания? — с подозрением во взгляде прищурился угольщик.

Я пожал плечами. Не рассказывать же ему, что я с Кузбасса.

— Не важно. Главное, что я знаю, как помочь вам зарабатывать больше и восстановить репутацию лавки, где продается лучший в городе антрацит. Если вы станете вести честную торговлю, люди поймут, что вы их не обманываете.

— Это ты мне про честную торговлю рассказывать будешь, беспризорник?

— Нет, — сказал я. — Это я вам про выгоду рассказываю.

Слово «выгода» буквально отразилось огненными буквами в загоревшихся алчным огнем глазах угольщика.

Он посмотрел на меня, и я понял, что угадал с мотивацией.

— Бурый уголь легче каменного, — продолжал я. — В два раза. И по виду отличить можно — он бурый, как земля. А каменный — чёрный. Если прям антрацит, то ещё и блестит.

— Сечёшь, — буркнул угольщик. — И что?

— А то, что мы можем перебрать ваши мешки. Отделить бурый от каменного. Вы будете продавать их раздельно. Бурый — по две копейки за полмешка. Каменный — дороже. Например, как ваши конкуренты, по три копейки. Кому нужно подешевле — возьмут бурый. Кому нужно потеплее — заплатят за каменный. Вот только у вас будет отборный каменный уголь. Он точно будет лучше любой смеси. И покупатели это сразу заметят, едва засыплют его в печь.

— Скажешь тоже, — угольщик хмыкнул. — А кто этот каменный покупать будет, если есть дешевый?

Мне хотелось сказать, что не все такие скряги, как он, что некоторым важно качество, но я промолчал.

— Тот, кто мёрзнет ночами, — вместо этого ответил я. — Тот, у кого дети болеют. Тот, кто заплатит вдвое больше, лишь бы было тепло. Вы сделаете листовки, а мы разнесем их по городу. В листовках напишите: «Самый жаркий уголь в городе! Не мёрзни — плати меньше, получай больше!» и адрес лавки.

Угольщик задумался. Я видел, как он шевелит губами, подсчитывая выгоду.

— И сколько? — спросил он.

— Четыре мешка переберём. Если я всё правильно рассчитал, чистая прибыль — копеек шесть будет. Как раз мой долг.

— Шесть? — угольщик присвистнул. — А если не угадал?

— Тогда мы переберем ещё несколько мешков, — сказал я.

Но я знал, что этого делать не придётся. Я видел уголь в мешках, стоящих вдоль стены лавки и поднимал мешок, который вчера относили Марфе. Я, конечно, не спец и на вскидку вес определять могу не очень точно, но с допустимой погрешностью я был прав.

Максимум половина угля в мешке была бурым, а то и меньше.

Угольщик молчал. Долго. Так долго, что я уже начал думать — провал.

— А листовки кто писать будет? — спросил он наконец.

— Вы. Я вам текст сказал. Сами решите, как их сделать.

Я представления не имел можно ли быстро напечатать листовки, но даже если сегодня они будут написаны от руки, ничего страшного. Если дело пойдет, потом закажет и напечатает. А то, что печать в этом мире уже придумана я догадывался. Ведь сегодня ночью видел книгу не столе у кровати в той жуткой комнате. Сомневаюсь, что она рукописная.

— А разносить?

— Мы разнесём.

Угольщик почесал затылок, сплюнул ещё раз. Потом кивнул.

— Ладно. Перебирайте. Но если облажаетесь — шкатулку не ждите. И долг не спишу.

— Мы справимся, — сказал я, вставая.

Работа оказалась пыльной, грязной и тяжёлой. Мы с Гришей вскрывали мешки, высыпали уголь на разостланную мешковину и выбирали бурые куски, откладывая их в отдельную кучу.

Быстро выяснилось, что мои предположения верны. Бурого угля было не так много — около трети. Остальное — вполне приличный каменный уголь, который мог бы греть не хуже того, что продавали конкуренты. А точнее, даже лучше. Сомневаюсь, что они перебирали товар, а значит у них была смесь. На всякий случай, в отдельную кучку я откладывал блестящий антрацит. Он тоже попадался, хоть и немного.

Куцый крутился у входа, зазывал покупателей, помогал отпускать товар. Сегодня народ шёл лучше — видимо, ночная тревога заставила людей проверить запасы топлива. Многие брали по мешку, а то и по два.

Угольщик, пыхтя и матерясь, строчил листовки чернильным пером на тонкой желтоватой бумаге. Выводил корявые буквы, перемазывался в чернилах, но не жаловался, упорно писал. Когда он чувствовал выгоду, мог работать старательно. Я в нем не ошибся.

К полудню мы перебрали четыре мешка. Бурый лежал в одной куче, каменный — в другой. Антрацит, которого набралось примерно ведро — в третьей. Угольщик осмотрел результат, покряхтел, но ничего не сказал.

Мы с Гришей принялись ссыпать уголь в мешки. Стоило бы его продавать на вес, потому что теперь мешки стали тяжелее, а объем уменьшился. С бурым углем всё наоборот. Но мне пока было не до налаживания бизнес-процессов чужой торговой точки.

Как я и предполагал, у нас получился мешок бурого угля, три мешка каменного и ведро антрацита. Теперь, если пересчитать по ценам конкурентов, то получалось на те самые 6 копеек больше, да ещё можно было накинуть копейку за ведро антрацита, если кому-то захочется превосходного качества.

— Листовки готовы, — пробормотал угольщик, протягивая мне стопку бумажек. — Разносите.

Я забрал их и сунул за пазуху.

Одна проблема. В таком виде, как мы сейчас на приличной улице лучше не показываться. Мы с ног до головы были перепачканы в угле, хоть и работали аккуратно. Ну, хоть одежда почти не пострадала.

Но где умыться мы знали. Главное, чтобы Марфа не закрыла черный ход. Идти в таком виде через парадный — верный способ нарваться на неприятности.

Нам повезло, и Марфа не только позволила нам умыться в тазу на кухне, но ещё и подкинула работёнку.

Нужно было сгонять на рынок и купить свечи. Это несложное задание, а она пообещала побаловать нас вареной картошкой. Конечно же, мы согласились.

Раздача листовок — дело нехитрое. Зайти в лавку, оставить на прилавке. Сунуть прохожему в руки. Пару слов сказать: «Уголь! Самый жаркий уголь в городе!» Я раздал свою часть быстро. Гриша, видимо, тоже.

Мы встретились в условленном месте, у мостка через речку. У меня оставалось три листовки, у Гриши — пять. Решили дораздать их по пути на рынок.

Свечи продавала старуха с очень морщинистым лицом, но судя по описанию места, которое дала мне Марфа, именно она нам и была нужна. На копейку я получил связку желтоватых палочек в палец толщиной с черными фитильками. Понюхал их. Запаха почти не было. Интересно, неужели уже придумали стеарин? Сальные свечи бы воняли. Воск я тоже легко бы отличил. Ладно, не так уж это и важно. Просто мне нравилось узнавать что-то новое про этот мир и сравнивать его с нашим.

Ко мне подскочил Гриша. Пока я покупал свечи, он дораздавал листовки.

— Одна осталась, — воскликнул он и помахал у меня перед глазами последним листком. — Тут где-нибудь…

Он замолчал, остановившись, как вкопанный. Я обернулся.

В конце проулка, под аркой, стояли несколько подростков. Не знакомых мне, но Гриша их узнал.

Он дёрнул меня за рукав, хотел что-то сказать, но закончить не успел.

Я заметил, что нас хоть и ненавязчиво, держа дистанцию, но окружали со всех сторон.

Как я мог просмотреть? Слишком увлекся, размышляя о местном способе изготовления свечей?

Но самое главное было не в этом.

Кость вышел из тени и шагнул вперёд, встретился со мной взглядом. Помахал рукой, подзывая.