В зале пахло старым лакированным деревом, которым были обшиты стены, и древним линолеумом. Этот запах создавал странную атмосферу спокойствия и уюта. Так пахло в моём детстве.

В новом здании ДЮСШ давно сменили напольное покрытие, а у нас… кому нужны муниципальные секции для трудных подростков?

Я стоял у входа, опираясь плечом о дверной косяк, и смотрел на пустой зал.

Голые стены, покрытые едва заметным чёрным налётом угольной пыли, маты в углу, стойка с гунями у окна. Давно мы не тренировались с шестами. Может, сегодня? Нет, это сложное занятие, а мне хотелось уделить больше внимания ученикам.

Я снова посмотрел на стены. Когда летом открываешь окна, от угольной пыли никуда не деться. В квартирах обои раз в два года менять приходится, а здесь… пару раз за сезон помоют древнюю облупившуюся краску и думают — так сойдёт.

Эх, а я у себя в квартире не менял обои лет пять, наверное.

Пожелтевший плакат с базовыми стойками, который я лет двадцать назад почти на халяву урвал в местной типографии, так и висел криво. Сколько раз поправлял, а всё съезжает. Непорядок. Я подошёл и приподнял правый уголок важного методического материала. Посмотрел на него с грустью. Доведётся ли ещё раз поправлять?

Послезавтра меня кладут на операцию.

От воспоминаний в груди неприятно заныло. Я растер мочки ушей, сделал короткий дыхательный комплекс. Вроде немного отпустило. Но перед глазами всё равно стоял тоскливый взгляд доктора. «Андрей Андреевич, не стоит тянуть. Третья стадия — не шутка. Вам бы на операцию, а не спарринги с пацанами проводить»

Тогда я ему улыбнулся, покивал и… пошёл в зал.

Ну, не мог я отправиться под нож хирурга, не попрощавшись со своим.

Сколько я уже здесь преподаю? Лет пятнадцать. А пришёл ещё раньше. Молодой был, наивный. Думал, научу пацанов гимнастике, цигуну, потом и ушу освоим. Н-да. А мальчишки хотели драться. Они всегда и во все времена такие. Сам был похожим. Кидался на всех подряд, нарывался. Пока не попал в секцию. И тогда мой первый наставник, который уже лет двадцать, как ушёл из жизни, сказал: «Андрей, сила не в кулаке. Она в том, чтобы знать, зачем ты его поднял»

Теперь, когда я работаю с новичками, в голове эта фраза звучит постоянно. Её я и говорю тем, кто не понимает, что контроль — это самое важное умение в жизни. Если уж быть честным, то многим я это говорил. Сколько их было? Сотня? Две? Я не вёл счёт, но помнил лица. Помнил каждого, кто пришёл сюда потерянным, а ушёл нашедшим хоть какой-то ориентир.

Сзади послышался шум. Я обернулся.

Они шли по коридору. Двадцать три человека. Я узнавал лица, которые не видел годами. Я никому не говорил, что сегодня будет последнее занятие. Предупредил только администрацию, где, кстати, тоже работал мой ученик. Наверное, это его придумка.

Комок подкатил к горлу. Я сглотнул.

Все как один остановились, глядя на меня. В глазах читалась растерянность. Я стоял перед ними прямой и крепкий. По крайней мере, так я хотел выглядеть. Наверное, они ожидали увидеть меня больным. А здесь… здесь всё как всегда. Я улыбнулся.

— Чего смотрим? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Раздевалка там же, где всегда. Пять минут, чтобы переодеться и построиться. Вперёд!

Они молчали секунду, а потом кто-то из задних рядов сказал тихо: «Слышали, тренер… вы же…» Я не дал ему договорить.

— Пять минут, — повторил я жёстче. — Время на разговоры после тренировки. Сейчас работа.

Они засуетились, а я остался стоять у входа, глядя им вслед. Смотрел, а у самого снова ком в горле.

Я не хотел, чтобы это выглядело как прощание. Пусть просто позанимаются. Чтобы в память обо мне остались правильные движение, чёткий удар, то самое чувство, когда тело, наконец, слушается разума, а разум затихает, уступая место спокойствию.

Через четыре минуты они выстроились в три шеренги, по росту. На ребятах были ифу — белые, синие — все вразнобой. Я никогда не требовал дорогой формы, только чтобы чистая и не рваная. У некоторых она была штопаная-перештопаная, но это не имело значения. Важен не внешний вид, а то, что внутри.

Я остановился в центре, перед ними.

— Знаю, о чём вы думаете, — сказал я. — Забудьте. Сегодня обычная тренировка. Жизнь — такая штука… — мне вдруг захотелось сказать что-то философское, может, даже пафосное. Никогда не умел говорить речей, но сейчас момент того требовал. — Жизнь похожа на русло реки. Никогда не знаешь, что за следующим поворотом. Может быть, перекат. А может, река уходит под землю и появляется в другом месте, в другом качестве.

На меня смотрели, в глазах читалось внимание. Я помолчал, собираясь с мыслями.

— Я не знаю, что будет завтра. Никто не знает. Но сегодня мы здесь. И сегодня мы делаем то, что всегда. Не для меня. Для себя. Вы поняли?

— Поняли, — ответил строй.

— Тогда на разминку. Бег по залу, три круга. После — суставная гимнастика.

Я выполнил традиционное приветствие «обнимание кулака». Мне ответили все как один с лёгким поклоном.

— Теперь пошли! — скомандовал я.

Они побежали. Я остался стоять, прислонившись к косяку, наблюдая, как двадцать три пары ног мерно отбивают шаг по линолеуму. Кто-то бежал легко, кто-то тяжело — годы сказывались, лишний вес, старые травмы. Но все старались. Все делали правильно. Я видел это.

На суставной гимнастике я прошёлся между рядами, поправляя осанку, наклон головы, положение рук. Делал это почти автоматически, как делал тысячи раз, но сегодня каждое движение, каждое прикосновение к плечу, к спине, к локтю казалось наполненным особым смыслом.

«Держи спину, Серёжа. Не прогибайся в пояснице. Это ушу, а не художественная гимнастика»

«Мягче, Костя, мягче. Ты не дрова рубишь. Представь, что твои руки — вода. Вода находит путь сама, ей не нужно прилагать усилие».

Они слушали, кивали, делали. И я видел в их глазах благодарность.

То самое чувство, ради которого я проработал здесь двадцать лет за копейки. Этих денег едва хватало на жизнь, но секцию я не бросил. Несмотря на полнейшее недоумение друзей.

«Андрей, ты умный мужик, чего ты с этими пацанами возишься?» — говорили они.

А я возился, потому что видел — я им нужен.

После разминки я разбил ребят на пары для медленного спарринга. Туйшоу, «толкающие руки», — упражнение, которое больше всего любил. В нём нет победителей и проигравших. Есть только спарринг-партнёр и умение читать его движение, его намерение, слабость и силу.

Я пошёл между ребятами, останавливаясь у каждой пары, наблюдая, поправляя, подсказывая.

И вдруг почувствовал, как силы покидают меня.

Где-то внутри, в районе груди, разливалась тяжесть, тупая, давящая, и с каждым шагом она становилась всё ощутимее. Я растёр грудь, вроде полегчало. Я попытался повторить дыхательный комплекс, который сегодня уже делал, но на лбу выступил пот, и я почувствовал, как спина под ифу взмокла, а ткань прилипает к телу.

Ничего. Ещё немного. Потом отлежусь. Главное — довести до конца.

Боль пришла внезапно, сменив тяжесть. Ударила резко, ослепляюще, словно кто-то вогнал мне в грудь раскалённый прут и провернул его.

Я замер. Мир вокруг сузился до одной точки. Боль разливалась по груди, по левой руке. Плечо онемело, и я ощутил лёгкий укол страха. Я не боялся смерти — давно настроился на философский лад в этом вопросе. Просто не хотелось вот так… при мальчишках.

Я попытался сделать шаг, но ноги не слушались. Пол качнулся, и я понял, что падаю. Где-то далеко, будто из-под воды, услышал крик:

— Тренер!

Я лежал на полу и смотрел в потолок.

Белая краска облупилась, трещина над окном, тёмный налёт угольной пыли по углам. Я всегда хотел заделать трещину, но всё руки не доходили. Теперь уже и не дойдут.

Надо мной склонились лица.

Я смотрел на них и думал: «Вот оно. Моё наследство. Мальчишки, которых я когда-то поднял со дна, вытащил из подворотен, отобрал у улицы. Я делал всё, что было в моих силах. Каждый день. Каждую тренировку. Всегда»

Я закрыл глаза. И пришла темнота.

И холод.

Такой холод, что я подумал: это смерть. Должно быть, переход в небытие, последнее ощущение перед тем, как сознание погаснет навсегда.

Но холод не уходил. Он становился только сильнее, пробирал до костей, сковывал мышцы, а зубы заставлял выбивать дробь.

И ветер. Ветер, который бросал в лицо ледяную крупу, забирался под одежду, морозил тело.

Стоп.

Какая одежда? Я был в тренировочной хлопковой куртке и штанах. В зале всегда тепло, батареи старые, но грели хорошо. И холода там быть не могло.

Я попытался открыть глаза. Веки не слушались, словно кто-то налил в них свинца. Я с усилием, через «не могу», разлепил их.

Ледяная крошка тут же впилась в глаза, боль вспыхнула, заставив снова зажмуриться.

Только и успел, что различить расплывчатые пятна, серое и белое, смешанное в однородную массу. Я снова приоткрыл глаза, на этот раз — узкие щёлочки. Зрение начало фокусироваться, и картина стала складываться в нечто осмысленное.

Подо мной — что-то твёрдое и мокрое. Пощупал рукой. Пальцы скользнули по ледяной корке.

Надо мной — чёрная изогнутая арка. Мост? А по бокам от него серое, тяжёлое небо, из которого сыпалась мелкая крупа.

Я попытался подняться. Тело не слушалось. Руки дрожали, пальцы не гнулись, я с трудом мог ими пошевелить. Посмотрел вниз и замер.

Руки были не моими.

Тонкие, грязные, покрытые ссадинами пальцы. Кожа бледная, с синевато-белым оттенком — верный признак близкого обморожения. Ногти обломаны, под ними чернота. Кисти маленькие, почти детские.

Я с ужасом уставился на них, пытаясь понять, что происходит. Может, это сон? Бред умирающего мозга?

Сесть получилось не сразу — тело было слабым, измождённым, каждое движение давалось с трудом.

Холод снаружи, холод внутри.

И ощущение, словно живот прилип к позвоночнику.

Я сидел в какой-то канаве, покрытой грязной с разводами ледяной коркой. Вдохнув носом, я уловил запах. Запах сажи и грязной, воняющей стоками воды.

В нескольких метрах от меня из обшитого камнем склона торчали две огромные трубы. Оттуда лилась вязкая, бурого цвета жидкость. Она-то и воняла. Я определил это сразу, как только снова попытался вдохнуть ледяной, насыщенный мерзкими запахами воздух.

Жидкость по канаве стекала к реке, видневшейся чуть ниже. Я сидел в такой же канаве только пустой, подмёрзшей. Подняв голову, увидел ещё трубы, но сейчас из лишь вяло капало. Отчего образовались длинные коричневые сосули, заканчивающиеся на дне моей канавы.

Я поднялся на ноги. Пошатнулся, но удержался. Тело было лёгким — слишком лёгким, и это пугало больше всего. Моё тело, сорокалетнего мужика, весило под восемьдесят килограммов. Это же… это был подросток.

Я посмотрел на себя. Лохмотья, которые болтались на тощем теле, не имели ничего общего с моей ифу. Рваная куртка, набитая чем-то вроде ваты, но уже свалявшейся и потерявшей всякую способность сохранять тепло. Под курткой, как лук, в несколько слоёв: кофта, рубашка, майка. Лук, который только что выкопали из земли. Такой же грязный и вонючий. Штаны, подпоясанные верёвкой вместо ремня. На ногах — что-то, отдалённо напоминающее обувь, но скорее просто куски плотных тряпок или дрянной кожи, обёрнутые вокруг ступнёй и перевязанные бечёвкой.

Я был грязным, тощим, замёрзшим и… пятнадцатилетним. Я не знал, откуда взялась эта цифра, но чувствовал её всем своим новым телом. Отсутствие мышечной массы, та неуклюжая угловатость, которая бывает у мальчишек в переходном возрасте. Уж я на такое насмотрелся — отсутствие физической нагрузки, а самое главное — плохое питание.

Паника накатила волной. Я сделал несколько шагов подальше от реки, прижался спиной к холодной каменной опоре моста и попытался взять себя в руки.

«Спокойно, Андрей. Спокойно. Дыши. На четыре счёта. Вдох. Выдох. Туна — дыхание животом. Спокойно, мягко. Подключай диафрагму»

Я знал эту технику. Я учил ей мальчишек в секции. Если взять под контроль дыхание — можно взять под контроль разум и тело.

«Хорошо. Давай по порядку. Что я знаю?»

Я знал, что умер. Я лежал на полу в своём зале, смотрел в потолок, и потом темнота.

«Я умер. Это факт».

Тогда, это — галлюцинации? Но галлюцинации не могут быть такими… реальными. Я чувствовал холод. Дикий холод. Меня снова начало трясти. Пришлось ещё немного подышать осознанно. Тело норовило выскользнуть из-под контроля, едва я отвлекался на мысли.

И ещё я чувствовал запах — гнилой воды, угольной гари, и чего-то… неуловимо чужого. Воздух в Новокузнецке пропитан углём, но он другой. Это как пить дать!

Слишком много ощущений для галлюцинации. Допустим, всё же, это реальность.

Тогда… тогда нужно что-то делать. Двигаться. Если останусь здесь ещё ненадолго — замёрзну насмерть.

От моста в обе стороны шёл затянутый в камень берег — вертикальная стена метра четыре высотой. Не выбраться. Словно пойманный в клетку зверь. Я поискал и не заметил никакой лестницы.

Ближе к реке, на прибрежной полосе, тянулись кривые деревянные мостки, выходящие на лёд. Наверное, кто-то ходил по ним к протаявшим от тёплых стоков полыньям.

Я выбрался из канавы и направился к мосткам. По крайней мере, по ним можно выйти туда, где есть лестница или хотя бы сходни. Движения давались с трудом — тело было слабым, а задубевших пальцев на ногах я вообще не чувствовал. И это было плохим знаком.

Я забрался на мостки. Промёрзшие доски тоскливо скрипнули подо мной, едва я сделал пару шагов.

И замер в недоумении.

Передо мной раскинулся город.

И этот город не имел ничего общего с моим родным Новокузнецком.

Дома — из красного кирпича и тёмного камня, невысокие — три-четыре этажа, с узкими окнами. Крыши, выложенные облезлым зеленоватым металлом или грязной черепицей. Архитектура старинная, дореволюционная, но какая-то… не наша. Чужая.

Из труб, торчащих на крышах, валил густой дым, смешиваясь с испарениями открытой воды в единую серую пелену. Наверное, так мог выглядеть промышленный город в Российской империи девятнадцатого века.

Я оглянулся. Позади раскинулась набережная. По ней двигались люди. Немного. Но все они были одеты странно: длинные пальто, высокие шапки, женщины в юбках и платках. Среди них мелькали фигуры в чём-то похожем на военную форму чёрного цвета.

И вдруг мостки подо мной задрожали.

Я посмотрел в одну сторону — ничего. В другую…

По краю мостков ко мне нёсся мальчишка в рваной куртке, грязный, со взлохмаченными волосами, и орал что-то, размахивая руками.

Я сделал шаг в сторону, намереваясь пропустить бегущего. Но он пёр прямо на меня, а подбегая, заорал:

— Огрызок! Валим!

Лицо, перепачканное сажей, перекосило от страха. Глаза бешеные, едва не выскакивали из орбит.

— Валим, валим! Чёрные на хвосте! Быстрее, Огрызок!

Я ещё успел обернуться и убедиться, что позади никого, и этот крик предназначен мне.

— Кто… — начал я, но парень уже схватил меня за рукав, потащил за собой, едва не уронив.

— Бегом! — шипел он. — Ты совсем сдурел? Хочешь в артель?

Я не понимал, о чём он говорит. Но в его голосе было столько настоящего, животного ужаса, что я последовал за ним, освободившись от хватки. Пальцы, вцепившиеся в меня, были такими же грязными, как и мои собственные.

Ноги сами понесли меня следом за пацаном. Я перескакивал с доски на доску, и каждая трещала и скрипела подо мной, норовя сломаться. Прямо под нами проносились полыньи, протаявшие во льду от стоков. Оттуда воняло помоями, и виднелась чёрная бурлящая от быстрого течения вода.

— Сюда!

Пацан нёсся к развилке деревянных мостков, где одни уходили дальше, а вторые вели к берегу. Там виднелись сходни.

— Там нас не достанут…

Он недоговорил. Доска под его ногой хрустнула, проломилась, и пацан с криком рухнул вниз, в тёмную воду. Скрылся с головой и тут же вынырнул. Следом в воду упали два обломка доски.

— А-а! — заорал он барахтаясь. — Огрызок! Тону! Спаси!

Мощное течение подхватило хилое тельце и потянуло к краю полыньи. Ещё несколько секунд, и его затянет под лёд — верная смерть.

Я должен был действовать.

— Хватай доски! — заорал я, и голос тут же сорвался, захрипел.

Но пацан меня расслышал.

Обезумевший от страха, он повиновался. Его уже подтягивало к краю.

— Доски на лёд, и держись изо всех сил. Я сейчас!

Я упал на мостки животом, попробовал дотянуться. Нет. Рукой не достать. Если спрыгнуть на лёд — сам запросто окажусь в воде, и тогда оба утонем.

Доски!

Я схватился за край настила мостков, потянул, стараясь отодрать доску пошире. Не поддалась. Другую. Снова. Сил мало. На третьей и четвёртой мне повезло.

Пацан уже захлёбывался. Его голова торчала над поверхностью, но течение заливало грязную ледяную воду ему в рот. Пацан отчаянно вцепился в обломки досок, опирающихся на самую кромку льда и с ужасом смотрел на меня огромными карими глазами.

Доски пока держали, но я видел, что замёрзшие пальцы вот-вот готовы соскользнуть.

«Спокойно. Без паники»

По направлению течения тёплая вода могла ослабить лёд, и он нас не выдержит. Так что выход один — я бросил выломанные доски на лёд сбоку.

Спустился с помоста, встав на одну из досок, затем лёг на неё животом, пополз.

Лёжа, я стянул куртку, затем кофту. Она показалась мне достаточно прочной. Я свернул кофту пополам, быстро связав рукава. Получилась петля. Дёрнул. Держит.

До пацана оставался метр. Я пододвинулся вперёд, чувствуя, как лёд трещит под доской.

— Хватайся! — крикнул я, бросая кофту.

Пацан услышал, но он словно не понимал, что я от него требую. Или понимал, но боялся отпустить спасительные доски. Тяжело отказаться от того, что тебя держит, в пользу сомнительной возможности ухватиться за руку помощи. Это не просто тяжело, это страшно, особенно, когда твоя жизнь висит на волоске. В глазах пацана, мутных от боли и холода, я видел лишь страх. Страх не хуже холода сковывал его мышцы и волю.

Пацан посмотрел на меня и пролепетал белыми от ужаса губами:

— Не… не… не могу.

И вдруг перед глазами зарябило. Что за ерунда⁈ Я моргнул, но появившиеся буквы и не думали исчезать. Полупрозрачные, светящиеся бледно-золотым, они висели в воздухе.

[ПУТЬ НАСТАВНИКА. ИНИЦИАЦИЯ… ]

Да, плевать! Не до того сейчас.

Я уставился на пацана, стараясь не обращать внимания на буквы. Пальцы его судорожно цеплялись за доску, но уже не держали. Ещё пара мгновений, он соскользнёт и исчезнет в чёрной пучине.