Было еще совсем рано, когда я попрощался с Ланге и направился к северу в сторону Тиргартена, наиболее таинственной части современного Берлина. Парк был пуст, на коричневой траве виднелись следы изморози. Деревья были голы, и их ветви казались причудливым узором на сером фоне неба. За ними возвышалась громадная колонна Аллеи побед, похожая на ракету, приготовленную к запуску. Крылатая Виктория, которую берлинцы называют «золотая Эльси», символизировала последнюю военную победу Германии, которая была примерно сто десять лет назад.

И если повернуть за угол, можно увидеть ряд зданий, выстроившихся вдоль Тиргартена и похожих на боевые корабли в кильватерной колонне. Это здания посольств, которые до 1945 года образовывали дипломатический квартал в центре Берлина, где шла особая жизнь. Теперь столицей Западной Германии стал Бонн, который и пользовался всеми преимуществами своего положения. А эти частично разрушенные здания, находящиеся на территории другого государства, так и стояли нетронутыми почти сорок лет.

Эти разрушенные посольства в детстве казались мне загадочными. И в мои школьные годы мы часто играли там в разные игры, не всегда безопасные. Как-то Вернер, запуская из окна модель планера, свалился в заросли крапивы с высоты в тридцать футов. Я лазал на пари по стропилам, чтобы выиграть у мальчика по имени Биндер один значок из его коллекции запрещенных нацистских значков, которой мы все завидовали. Крыша была высокая, а стропила расшатанные. Теперь я смотрел на эту опасную крышу, пожимая плечами. На многие прежде встречавшиеся опасности теперь приходилось смотреть, пожимая плечами, потому-то я не годился больше в действующие агенты.

Я обошел дипломатический квартал не один, а два раза. Мне хотелось удостовериться в том, что за мной на самом деле следят. Это не был настоящий профессионал. Тот не носил бы столь заметной бороды и пальто на тартановой подкладке. У него в руках был большой сверток из коричневой бумаги, будто он нес кому-то рождественский подарок. Но на самом деле он не таскался с этим подарком через весь город, он выслеживал меня, и в этом не было уже никаких сомнений. Я остановился у старого итальянского посольства и стал его рассматривать. Некоторые комнаты с задней стороны казались обитаемыми, и я удивился тому, что здесь кто-то может жить. Человек с бородой тоже остановился и начал смотреть.

Мое решение посетить Ланге с утра было спонтанным, поэтому мой преследователь должен был начать слежку за мной с момента, когда я перед завтраком ушел от тетушки Лизл, а это значит, что он провел всю ночь перед отелем. На улице всю ночь в канун Рождества… Где еще вы встретите такое в наши дни? От тетушки Лизл он ехал за мной на машине, иначе я обнаружил бы его раньше. Ему было довольно легко предвидеть направление и скорость передвижения одинокого прохожего на почти пустых улицах. Мне надо было засечь эту машину с самого начала. Я старел и становился беспечным. Он снова остановился, он должен был уже догадаться, что его заметили, но упорно следовал за мной, сохраняя дистанцию. Он был не профессионал, но очень старался. Было нетрудно догадаться, что он собирался сделать свою работу, не выходя из автомобиля, потому что на нем было яркое, предназначенное для езды в автомобиле пальто. Но когда я зашел в Тиргартен, ему пришлось выйти из машины, чтобы заработать свои деньги. Теперь он был очень заметен, особенно с этим большим свертком в руках.

Я посмотрел назад и не увидел его автомобиля, но у него не было большого выбора по части стоянок. Я двинулся на запад, время от времени меняя направление, но продвигаясь все-таки чуть к югу, чтобы вселить в него уверенность, что иду к месту, где он оставил свой автомобиль. Был ли он один? Вряд ли. Ни один профессионал не станет работать без страховки. Но было Рождество, и, может быть, он получил задание только доложить о моих перемещениях. Это не был частный сыщик, они выслеживают грешных мужей и остаются незамеченными. А если он не из КГБ и не частный детектив, то что же остается? Один из наших людей из берлинского отдела? Даже я при своей развитой паранойе не могу поверить, что одного из этих ленивых ублюдков все-таки заставили работать в Рождество. Я снова отправился к парку. Там я остановился у одного дерева, чтобы полюбоваться вырезанными на его стволе серпом и молотом, которые были изогнуты так, что напоминали свастику. Я использовал возможность понаблюдать за ним краем глаза. Сверток выскользнул у него из-под руки, и он на какое-то время отвлекся, наклонясь за ним. Он не был левшой, это было полезно запомнить.

Я немного задержался в парке у небольшой замерзшей реки. На льду каталась пара, мужчина и женщина в длинных пальто и развевающихся шарфах. По одежде и манере кататься эти пожилые люди напоминали иллюстрацию из журнала девятнадцатого века.

Я поспешил по дорожке, будто внезапно вспомнил о намеченной встрече. Потом наклонился, как бы пытаясь спрятаться. Это не сработало бы против опытного преследователя, это была просто проверка его опытности. Я все еще не понимал, что заставляет его следить за мной. А он быстро припустил за мной, потому что бегство довольно часто вынуждает преследователя принимать непредсказуемые импульсивные меры. Вот так же Ганнибал выиграл битву при озере Трасимене после того, как пересек Апеннины. Он быстро пошел на Рим и заставил Фламиния броситься за ним в погоню, а сам устроил засаду, в которую преследователь и попал. У Ганнибала, очевидно, были задатки хорошего полевого агента.

– Не двигайтесь, – сказал я.

Я схватил его сзади, когда он вглядывался вперед, отыскивая, куда же я девался. Одна моя рука была на его горле, второй я вывернул его правую руку. Он захрипел. Я схватил его за горло слишком сильно.

– Я отпущу вас, но, если вы сделаете хоть одно неосторожное движение, вам будет плохо. Поняли, да?

Он все еще молчал, и я немного ослабил руку на его горле, чтобы он мог дышать. Когда я отпустил его, он согнулся пополам, и мне показалось, что он собирается на меня напасть. Я смотрел на него с удивлением. Рукав его пальто был оторван, и шляпа полетела на землю. Он издавал ужасные стоны. Я подумал, что слишком сильно его схватил, у меня давно не было практики. Но он не должен был задыхаться, такой молодой человек, гораздо моложе тридцати лет. Он должен был бы быть в лучшей физической форме. Все еще согнувшись, он сделал глубокий вдох.

– Кто вы такой, черт возьми? – спросил я его.

– Мы хотим спросить вас кое о чем, мистер Сэмсон!

Это был уже второй человек, стройный мужчина в очках, в коричневом пальто с меховым воротником. Он держал пистолет, не особенно заботясь о том, что оружие могут увидеть.

– Руки назад, Сэмсон. Вы знаете, как это делается.

Я ругал себя за дурацкую самонадеянность. Бородатый мужчина просто выполнял роль приманки. А меня они заставили играть роль Фламиния.

Бородатый, все еще не восстановив дыхания, быстро и тщательно обыскал меня и сказал:

– У него ничего нет.

– Нет оружия, Сэмсон? Вы вовсе не такой уж специалист, как о вас говорили. Стареете и становитесь беспечным.

Я не ответил. Он был прав. Я решил не идти к Ланге с пистолетом под мышкой, чтобы мне было легче отрицать свою причастность к лондонскому Центру.

– Вот он едет, – сказал бородатый.

К нам прямо по траве приближался автофургон. Конькобежцев уже не было видно, но наверняка это та же команда.

Они открыли задние двери фургона. Там стояло кресло на колесах. Усадив меня в него, они привязали колени и шею к стальной раме кресла и завязали глаза. Двери закрылись, и фургон тронулся. Все это заняло не более пяти минут.

Дороги были пусты. Вся поездка заняла около двадцати минут. Повязка была достаточно плотна, и я ничего не мог видеть. Меня провезли вверх по ступенькам, и дверцы лифта закрылись за мной.

Потом развязали и заперли в комнате. Мне предоставили возможность самому снять с глаз повязку. Это сложно, когда руки связаны за спиной. Было просто невозможно не восхищаться их сноровкой и не сожалеть о моей неподготовленности. Я знал, куда меня привезли. Это Восточный Берлин, и я был всего в нескольких минутах ходьбы от контрольного пункта «Чарли». Но по ту сторону Стены. Да, обратный путь будет гораздо длиннее.

В комнате было два окна. Она была похожа на приемную, где обычно ожидают посетители. Но эти посетители видят решетки на окнах, тяжелые замки на дверях и окна с матовыми стеклами, через которые ничего нельзя увидеть. Однако у каждого окна были наверху небольшие форточки для проветривания. Я мог добраться до них, только поставив стул на стол. С руками за спиной я чуть не свалился, карабкаясь наверх. Сквозь узкую щель, насколько решетка позволяла открыть форточку, я мог выглянуть наружу. На улице не было никакого движения, ни автомобилей, ни грузовиков, ни людей. По очертанию крыши я узнал здание посольства СССР на Унтерден-Линден. Рядом была уцелевшая секция отеля «Адлон», где находились когда-то комнаты для слуг богатых клиентов. Поодаль на автостоянке было отмечено место, где располагался бункер Гитлера. Здесь он вел свою последнюю битву перед женитьбой. И с Красной Армией. А побежденный Венерой и Марсом, пустил себе пулю в лоб. Теперь я знал, где нахожусь. Это было здание бывшего министерства воздушного флота Германа Геринга, один из немногих образцов нацистской архитектуры, которые уцелели от англо-американских бомбардировок и советских преобразователей.

Я слез вниз и уселся на жесткую деревянную скамью. Рождество – не праздник для преданных коммунистов, но, очевидно, таких оказалось немного, и в здании было пусто и тихо, если не считать хлопанья дверей вдали и урчанья лифта. Я оглядел комнату. В ней не было ни книг, ни газет, только яркий плакат, который являлся вкладом Кремля в антиядерные дебаты. На ракете, которую следовало запретить, было написано «НАТО». Рядом изображены молодой красивый коммунист и американский «джи-ай» – солдат со злобным выражением лица. А о русских ракетах и упоминания не было. В комнате имелась и вторая дверь. Ее стеклянный верх был заклеен полупрозрачной бумагой. Такую бумагу часто применяли в Восточном блоке, так как снабжение матовым стеклом шло с перебоями. Став спиной к двери, я отодрал уголок бумаги и счистил ногтем остатки клея.

Прижав лицо к стеклу, смог заглянуть в соседнюю комнату. Там находились двое, мужчина и женщина. Оба в белом – доктор и сестра. Женщине около сорока, на седеющих волосах – белая накрахмаленная шапочка. Мужчина – моложе, лет двадцати пяти. Его белая куртка была расстегнута, на ее лацканах виднелись пятна, может быть, и от крови. На шее висел стетоскоп. Он стоял возле двери, записывая что-то в маленький блокнот, посмотрел на свои ручные часы и снова принялся писать. Сестра наклонилась над двухъярусной койкой, где внизу кто-то лежал. Потом она обернулась, чтобы поймать взгляд доктора. Он оторвал глаза от блокнота, и она отрицательно покачала головой. Это движение было почти незаметным, будто у нее вот так качалась голова в течение всего утра. Она из России, я в этом не сомневался. У нее было плоское лицо, узкие глаза и цвет кожи, характерный для жителей восточной русской Арктики. Она повернулась к тому, что лежало на койке, завернутое в одеяло, и осторожно тронула рукой. Наклонилась ближе, как это обычно делают матери, когда дитя спит, лежа вниз лицом. То, что лежало на койке, было слишком маленьким, чтобы быть человеком. Разве только очень небольшим. Она немного отодвинулась в сторону. И я увидел, что там лежит ребенок. Красная полосатая шерстяная шапочка свалилась с его головы. Из-под толстого одеяла, в которое он был закутан, показался локоть. Желтый рукав куртки. Начищенные ботиночки. Боже мой, да это же Билли! Маленький Билли. Здесь, в Берлине.

Мое сердце забилось, в глазах поплыло и пересохло в горле. Меня выручило только то, что я стоял, опершись о стену. Иначе бы я упал. Билли! Билли! Билли! Сестра встала и взяла со стола маленький эмалированный поднос. Она осторожно поднесла его к раковине, вынула шприц и опустила иглу в розовую жидкость. Мне стало плохо. Несмотря на то что мой мозг призывал меня оставаться спокойным, эмоции взяли верх. Теперь я понял, почему женатые и семейные люди так редко используются в качестве полевых агентов.

Они наблюдают за тобой, вот теперь, в этот самый момент, говорил я себе в сотый раз. Это хорошо разработанный ход, чтобы сломать тебя и подготовить к тому, что будет дальше. Но это не самое главное. Я мог думать только о своем сыне и больше ни о чем. Что эти ублюдки хотят с ним сделать? Безусловно, Фиона знает об этом. И, конечно, она должна помешать им калечить своего сына. Но, может быть, Фиона ничего не знает?

Внезапно послышался звук от поворота ключа, вставляемого в дверной замок. Кто-то сейчас войдет в комнату из коридора. У меня было достаточно времени, чтобы вернуться на скамью, сесть и принять спокойный и уверенный вид, хотя я не совсем уверен, что мне это удалось.

– Герр Сэмсон!

Мы знали друг друга. Это был громадный мужчина, по-крестьянски крепко сбитый, с сильными мускулами, какие бывают от долгого ручного труда. Сквозь коротко подстриженные волосы просвечивала кожа. Большой нос переходил в широкий лоб. Павел Москвин. В лондонском центральном компьютере он значился как «политический советник». Это могло означать что угодно. Политические советники могут быть лучшими из лучших выпускников, полиглотами, которые одинаково легко цитируют Грушо и Маркса. Такие люди долгое время учатся в школах КГБ. Но Москвин был совсем не из таких. Я видел в Москвине бесталанного работягу, который, работая на фабрике, верит, что партия всегда думает о нем. В СССР было много подобных людей. Их бездумная лояльность и позволяла держаться такому режиму.

– Где моя жена? – спросил я.

Это не предусматривалось правилами, принятыми в лондонском Центре, но я понимал, что наш диалог записывают, и не исключено, что именно Фиона его сейчас и контролирует.

– Ваша жена? А зачем вам это знать, герр Сэмсон, – насмешливо проговорил он.

Его немецкий язык был неуклюж, он не признавал грамматику, и его манеры говорили сами за себя.

– Мои люди знают, что я у вас, Москвин, – сказал я. – Они теперь в любой момент поднимут тревогу.

– Пытаетесь запугать меня? – ответил он. – Ваши люди ничего не знают да и не беспокоятся. Сейчас Рождество. Вы совсем один, герр Сэмсон, совсем один. Ваши люди в Лондоне едят пудинг, смотрят, как королева выступает по телевидению, и выпивают.

– Вот увидите, – пробормотал я, хотя понимал, что его версия относительно того, чем сейчас занимаются в Лондоне, не лишена оснований.

– Почему бы вам не повести себя разумно, Сэмсон?

– Например?

В коридоре послышались шаги. Он полуобернулся в сторону коридора и наклонил голову, прислушиваясь. То, что он отвлекся на миг, дало мне шанс, о котором я так молился. Скованными за спиной руками я схватил стул за спинку. Потом низко нагнул голову, чтобы уравновесить тело, быстро повернулся и изо всех сил метнул в него стул.

Но стул оказался слишком тяжелым и попал не в голову, как я рассчитывал, а в ноги. Но он все равно был застигнут врасплох. Отбросив стул в сторону, он зарычал:

– Сейчас я тебе покажу… – и шагнул ко мне.

Он не выбирал место, куда ударить. Он ударил меня, как рассвирепевший, сильно пьяный человек бьет в стену. Но Москвин был тяжеловес. Ему и не надо целиться при ударе. Удар был нанесен как паровым молотом, меня отбросило к стене, и я сполз по ней на пол.

– Ну ты, психованный дурак! – заорал он и вытер рот рукой с покрасневшими костяшками пальцев. – Хочешь полетать, так я спущу тебя с лестницы и убью голыми руками.

Я медленно поднялся на ноги, а он подпихнул ко мне стул носком сапога. Я сел на стул и закрыл глаза. Я чувствовал внутри ужасную боль, будто в легкие залили расплавленный свинец.

Когда Москвин снова заговорил, оказалось, что он по-прежнему гнет свою линию.

– Будь разумен. Смотри в лицо правде. Твоя жена перешла работать к нам по своей воле. Ты что, действительно думаешь, что мы удерживаем ее силой? Это тебе твои боссы в Лондоне так сказали? Забудь это, Сэмсон. Она с нами. Она не хочет возвращаться на Запад и не вернется. Никогда.

Он внимательно наблюдал за мной, а я, в свою очередь, не отрываясь смотрел на него.

– Хочешь сигарету? – спросил он.

– Я не курю.

Он усмехнулся. Он знал обо мне все. Теперь, когда Фиона работает на КГБ, едва ли остались даже какие-то мелкие детали, которые были бы им неизвестны. Я переменил позу и немного успокоился. Боль немного утихла, но, наверное, он повредил мне связки и травмировал большую трапециевидную мышцу, потому что я ощущал острую боль в шее.

– Зачем вам делать жизнь такой несчастной для вас обоих? – продолжал Москвин в той манере, которая представлялась ему дружелюбной. Его немецкий звучал теперь немного получше, наверное, он специально подготовил и прорепетировал этот текст. – Пока ты работаешь в германском отделе Лондона, а твоя жена здесь, в Берлине, вы оба будете постоянно несчастливы.

– А что вы предлагаете? – спросил я.

Я старался не смотреть на застекленную дверь, но это было трудно. Москвин внимательно наблюдал за мной. Он знал, что я заглядывал в соседнюю комнату. Его появление было слишком поспешным, и так мог поступить только человек, который наблюдал за тем, что я делаю. Теперь-то и я увидел глазок камеры, он был за этим идиотским противоядерным плакатом. Маленькое круглое отверстие, которого вполне достаточно, чтобы сфокусировать передающую телекамеру.

– Да ничего особенного. Мы давно знаем то, что ты можешь нам сообщить.

Я кивнул. Они что, хотят завербовать меня или прощупать, знаю ли я больше, чем они предполагают?

– Вы правы, – ответил я.

– А как насчет работы за океаном? – спросил Москвин.

Его руки были засунуты в карманы, и он позвякивал там чем-то металлическим. Когда он вытащил руки из карманов, в них оказались три обоймы с патронами для пистолета. Он поиграл патронами и, увидев, что я смотрю на них, сказал:

– Без глупостей, Сэмсон. Пистолет внизу в моем сейфе.

Показать много патронов – это было в духе его примитивной логики.

– За океаном?

– Ты знаешь Вашингтон и любишь американцев.

– Многие люди хотели бы поехать на работу в Вашингтон, – сказал я, чтобы выиграть время. – Кто знает, когда появится вакансия.

Москвин продолжал поигрывать обоймами.

– В Вашингтоне ходят слухи, что лондонский Центр должен заполнить две вакансии через месяц-другой. Два высоких поста, вот что докладывает нам наш вашингтонский офис.

Сквозь накатывающую боль я вспомнил, что чьи-то болезни и продвижения по службе в Вашингтоне освобождают две должности в посольстве. Он неплохо осведомлен – я видел сообщение на столе Брета. И я достаточно опытен, чтобы занять любую из них.

– Нет, – сказал я.

– Подумай об этом, – посоветовал Москвин.

За его мягким тоном прятались ненависть и презрение. Впрочем, не очень-то и прятались.

– Или что? – спросил я.

– Я не угрожаю, – ответил Москвин. – Но, может быть, мы выберем более цивилизованное решение?

– Более цивилизованное, чем остаться в Лондоне и пытаться уменьшить ущерб, который принесла моя жена, совершив предательство?

– Будь немножко поумней и не так высокомерен, герр Сэмсон. Ты на самом деле считаешь, что твоя работа в лондонском Центре может что-то изменить?

Я пожал плечами, хотя это причиняло мне боль.

– Что ты хочешь доказать, Сэмсон? У нас на тебя оперативное дело вот такой толщины. – Он показал толщину дела, раздвинув указательный и большой пальцы. – И это еще без тех твоих штучек, до которых мы не докопались. Сколько времени ты собираешься морочить нам голову, будто ты простой полевой агент? Пока тебя не убьют, так, что ли?

– Вы все равно не поймете, – ответил я.

– Потому что я чиновник? – Он почти потерял контроль от злости. – Напрасно стараюсь, да? Подумай о себе еще и еще раз. Уверен ли ты, что не струсишь. Вот так загнанный гомик начинает преследовать женщин, пытаясь доказать, будто он настоящий мужчина.

Имело ли это какое-либо отношение к его бывшему коллеге – Штиннесу? Если и имело, то он не дал никакого повода так думать. Он оставил свои шуточки и стоял руки в боки, в расстегнутом пальто, из-под которого были видны плохо отглаженный серый костюм и темный свитер. Он выглядел как человек, поспешно одевшийся по сигналу пожарной тревоги.

– Начни жизнь сначала, герр Сэмсон. Забудь, что было раньше. – Он перехватил мой взгляд, устремленный на дверь. – Что мне надо сделать, чтобы убедить тебя?

Он улыбнулся, и я уловил садистский оттенок этой улыбки. Он знал, что я заглядывал в соседнюю комнату.

– Я подумаю об этом, – сказал я ему.

А сам думал: здесь ли еще Билли? Это просто мучение выдержать такой разговор.

– Что там думать, – сказал Москвин мягко. А потом его голос поднялся до крика. – Делать надо!

– Я сказал, что подумаю над этим.

– Тогда подумай и об этом тоже! – закричал он, открыл дверь и стал в проходе. Со скованными сзади руками я не имел против него никаких шансов, и он это хорошо понимал. Но я придвинулся близко к нему, чтобы заглянуть через его плечо.

– Билли! – закричал я, но закутанная фигура никак не отозвалась. – Зачем колете наркотики ребенку? – Я не мог говорить спокойно, как ни старался.

Доктор и сестра ушли. Они убрали все – ампулы, шприц и эмалированный поднос.

– Где доктор? – спросил я.

– Доктор, – удивился Москвин, – какой доктор? Ты спятил? – Он прошел через комнату к двухъярусной койке. – Подумай об этом, Сэмсон! – прокричал он через плечо. Он поднял руку, и его громадный кулак навис над койкой.

– Нет, не надо! – Мой крик походил на мольбу. Я уже не думал о борьбе. Он с такой силой обрушил удар, что деревянная рама койки чуть не разлетелась. Этот ужасный удар смел все: одеяло, шерстяную шапочку, сапожки и куртку. Все это оказалось в куче на полу.

Москвин хохотал.

– Ну и что ты думаешь, Сэмсон? Ты думаешь, что твой сын здесь у нас?

Теперь я видел, что это не одежда Билли, а только похожая. Я оперся о стену. К горлу подступила тошнота. Я крепко сжал губы, твердо решив не доставлять им такого удовольствия – видеть меня сломленным. Но это оказалось невозможным. Я наклонился и выблевал на пол весь свой сегодняшний завтрак вместе с изрядной дозой домашнего вина миссис Коби.

Москвин продолжал хохотать. Это была первая спонтанная человеческая реакция, которую я у него наблюдал. Он отомкнул мои наручники.

– У нас здесь машина, и мы доставим тебя обратно на Запад, Сэмсон. Куда ты предпочитаешь попасть? В отель фрау Хенних?

Я кивнул в знак согласия и вытер носовым платком лицо и одежду. В моем носу стоял запах рвоты.

– Тебе надо помыться и переодеться, – сказал Москвин. – Но помните, умный мистер полевой агент. Каждый раз, когда ты нам потребуешься, мы выдернем тебя оттуда так же легко, как сегодня. И не только тебя, Сэмсон. Твоих детей, мать, твоего друга Фолькмана… В любой момент, когда захотим. Запомни это, приятель.

Он снова засмеялся. Мне продолжал слышаться его смех, когда он шел по коридору и звал водителя. Я оглянулся на телевизионную камеру. Наблюдала ли за всем этим Фиона? И ощущала ли она чувство гордости? Разумеется, за себя.

Вернувшись к тетушке Лизл, я долго лежал в горячей ванне, изучая свои синяки и ссадины. Потом я переоделся, чтобы отвезти Лизл к Фолькманам, на тихий семейный обед. Но мы жестоко ошиблись.

Это было шумное мероприятие, разновидность приемов, какие дают только в Берлине и Нью-Йорке. Из стереосистемы, когда я вошел, во всю мощь неслась песенка «Хэлло, Долли!», гости были в соответствующей одежде, которая позволяет демонстрировать драгоценности и не менее драгоценные прически. Было шумно и накурено, пахло французскими духами и гаванскими сигарами.

Тетушка Лизл не выказала особого удивления при виде всего этого. Она воспитывала маленького Вернера, когда умерли его родители, и с тех пор испытывала к нему некое снисходительное сострадание, так неразрывно связанное с материнством. Восседая на троноподобном стуле, специально для нее поставленном Вернером в углу комнаты, она потягивала шампанское и смотрела на ужимки гостей с тем превосходством, с каким вождь племени наблюдает ритуальные танцы, за которыми следует человеческое жертвоприношение. Она тщательно приготовилась к этому вечеру – на ней были фальшивые ресницы и настоящие бриллианты. Торжественный выход тетушки Лизл.

Я отправился в столовую, где был накрыт стол, чтобы принести что-нибудь тетушке Лизл. Комната, как и все другие в квартире, была переполнена. Прямо передо мной оказался высокий худой Мефистофель. Он был поглощен разговором с человеком в белом свитере с высоким воротником. Он не совсем уверенно говорил по-английски:

– Мы, немцы, так похожи на вас, американцев! Поэтому и возникают постоянные разногласия. Оба наших народа так реагируют на идеологию, так хотят улучшить мир, что даже не останавливаются перед крестовыми походами.

– И оба народа любят чистые туалеты, – сказал американец в белом свитере. – Германия – единственная страна в Европе, где не встретишь запущенную ванную комнату.

– Как говорим мы, психиатры, это анально ориентированные люди, – сказал Мефистофель. – В других странах люди заскакивают в туалет, быстро делают то, что им надо, и стараются как можно быстрее выбраться оттуда. Но вы, американцы, и мы, немцы, предпочитаем такой туалет, чтобы в нем можно было приятно провести время. Достаточно одного взгляда на магазин, торгующий всякими приспособлениями для туалета, чтобы подтвердить это.

Воспользовавшись движением людей вокруг накрытого стола, я пробился к его краю, где стояла стопка чистых тарелок и лежали приборы, и огляделся вокруг. За окнами было пасмурно, но на западе солнечный свет чуточку пробивался сквозь облака. Только в Берлине такой прием мог состояться не в вечернее время. Еда тоже была не совсем обычная. Вовсе не то, что я ожидал встретить на рождественском ленче, а шикарная выставка деликатесов. Многое уже было съедено, но подкрепление постоянно прибывало. Официантки в аккуратных черных платьях с красивыми кружевными передниками приносили новые блюда. Это был праздник гурманов, насыщения, когда люди беспрерывно едят, как животные. Подавали шейку лобстера в майонезе, клешни краба в винном соусе, икру, охлажденную лососину, гусиную печенку с трюфелями, дюжину сортов тонко нарезанной колбасы.

– У вас кровь на лице, – сказала мне женщина в очках с оправой, отделанной бриллиантами, которая следом за мной брала с блюда ливерную колбасу с картофельным салатом. – Капризный мальчик. Похоже, вы только что дрались.

– А я и дрался, – ответил я. – Я застал Санта-Кла-уса в своей гостиной, он сидел там и пил мое виски.

Там, в Тиргартене, я ободрал лицо о пуговицы на рукаве того бородатого мужчины, а здесь, когда я прикоснулся к этому месту, кровь пошла снова.

Бриллиантовые очки обнаружили блюдо с копченым угрем в желе. С возгласом радости она нагрузила свою тарелку угрем, черным хлебом и удалилась.

Я набрал разной еды на две тарелки и, балансируя ими, осторожно стал выбираться из толпы. В середине комнаты было оставлено место для десятка танцующих, но танцевало больше, и они были вынуждены крепче держать друг друга в объятиях. Берлинцы умеют полностью отдаваться тому, что они делают. В опере и на концертах они издают приветственные крики или шикают, аплодируют с таким неистовством, какого не встретишь нигде. И то же самое на приемах: они поют, танцуют, едят, обнимаются, спорят и смеются так, будто этот прием – последняя возможность выразить то, ради чего они прожили всю жизнь до этого момента.

Очень симпатичный молодой черный парень, одетый в блестящие шелковые шорты и яркую спортивную майку боксера и с перчатками на шее, чтобы не было сомнений, говорил с хозяйкой, Зеной Фолькман. Они брали еду с одной тарелки.

Зена Фолькман была одета в блестящие брючки золотого цвета и облегающую черную кофту, на которой выделялись тяжелая золотая цепь и золотая брошь в виде цветка. Все это очень выгодно подчеркивало фигуру. Ее лицо все еще хранило загар после ее последней поездки в Мексику. Блестящие черные волосы падали на плечи. Она увидела меня и помахала вилкой.

– Хэлло, Зена! А где Вернер?

– Я послала его взять немного льда у соседей, – ответила она и тут же повернулась снова к своему собеседнику. – Так о чем же вы говорили, продолжайте.

Я встретил и других людей, с которыми был знаком. В углу стоял Аксель Маузер, который учился в школе вместе со мной и Вернером. Он был в отлично сшитом белом пиджаке и черных брюках, и на нем была рубашка с оборками и галстук бантом. Он разговаривал с дамой в серебристом платье в обтяжку и сильно размахивал руками, как всегда, когда что-то рассказывал.

– Тетушка Лизл здесь, – сообщил я, проходя мимо. – Надо бы с ней поздороваться, Аксель.

– Привет, старый бродяга, – сказал Аксель, заметив меня. – Ты выглядишь ужасно. Все твои старые штучки?

– Пойди поздоровайся. Она обидится, если ты забудешь это сделать.

Я не сразу узнал женщину в серебристом платье, жену Акселя. Каждый раз, когда я ее видел в прежнее время, она была в замызганном фартуке и с руками, погруженными в раковину.

Когда я принес деликатесы и черный хлеб для Лизл, выяснилось, что я опоздал. Старый Лотар Кох уже доставил ей тарелочку. Он сидел возле нее, очень обеспокоенный тем, удастся ли убедить Лизл, что только внезапное заболевание гриппом могло помешать ему присутствовать у нее в прошлый вечер. Этому маленькому человеку Коху было уже за восемьдесят. Его вечерний костюм был слишком велик для него. Но он как-то сказал, что его жизненные принципы не позволяют расходовать деньги на новую одежду. Я поздоровался с ним.

– Чудодейственное лекарство, – сказал Лотар Кох мне, Лизл и всему остальному миру. – Вчера вечером я стоял на пороге смерти, Бернд. Я только что говорил об этом фрау Хенних.

Я называл ее «Лизл», и он тоже называл ее «Лизл», но, когда он обращался ко мне, он всегда называл ее «фрау Хенних», даже когда она сидела тут рядом.

Он вытер свой большой нос отглаженным носовым платком.

Я решил оставить им обе тарелки с едой. Все, что мне сейчас было нужно, так это выпить. Я присоединился к большой группе гостей у стола, где уставшая официантка разливала шампанское.

– Какой прелестный костюм, – заметил очень юный шериф, снимая свою десятигаллонную шляпу перед человеком, одетым, как берлинский полицейский. Но человек, одетый, как коп, не удивился этому. Он и на самом деле был копом и безнадежно старался отыскать владельца голубого «ауди», заблокировавшего въезд в подземный гараж.

– Коктейли справа, шампанское слева, – громко повторила официантка, стараясь как-нибудь разрядить толпу.

Я продвинулся вперед и очутился немного ближе к напиткам. Прямо передо мной стоял пожилой преподаватель архитектуры в компании с хорошенькой студенткой. Я встречал их у Фолькманов. Преподаватель говорил:

– …если оставить политику в стороне, то планы Гитлера насчет Берлина были величественными.

– На самом деле, – возразила бледная девушка, будущий историк, – эти планы были гротескными.

– Анхальтский и Потсдамский вокзалы предполагалось перенести на юг, в Темпельхоф, а в центре города появилась бы магистраль длиной в три мили. Дворцы, величественные офисы и Триумфальная арка. На северном конце должен был вырасти колоссальный дом для встреч на сто пятьдесят тысяч человек, с куполом, диаметр которого восемьсот двадцать пять футов.

– Я знаю. Я ходила на ваши лекции, – скучающим голосом ответила девушка. – После этого я ходила в библиотеку. Вы знаете, что единственной частью планов Гитлера, которая была выполнена, является посадка лиственных деревьев в Тиргартене? И это только восстановило тот смешанный лес, который распорядился посадить Фридрих Великий, чтобы найти деньги для ведения силезских войн.

Преподаватель, казалось, ее не слышал. Он продолжал:

– Городское планирование нуждается в твердом городском правительстве. Если дела пойдут и в дальнейшем так же, как теперь, мы вообще никогда не увидим хорошо спланированный город.

– И будем благодарить Бога за это, – сказала скучающая девушка.

Она взяла два бокала шампанского и отошла. Он узнал меня и улыбнулся.

Добыв себе шампанского, я стал искать местечко, где бы присесть. И тут я увидел Вернера. Он стоял в дверях спальни и выглядел встревоженным. Я подошел к нему.

– Какой прием, Вернер, – сказал я с восхищением. – А мне-то казалось, что это будет маленький вечер для восьми или десяти человек.

Он повел меня в спальню. Только здесь я понял, как много места они освободили для танцев. Мебель была повсюду сложена чуть ли не до самого потолка. Оставалось только небольшое пространство, где мы с Вернером могли постоять. Он закрыл дверь спальни.

– Хоть минутку выкрою для себя, – сказал Вернер. – Зена говорит, что нужно еще немного льда, а мне кажется, что его у нас целые тонны.

– Но его и нужно много, Вернер. Я видел Акселя… Аксель Маузер разодет так, что я никогда бы не поверил. Он по-прежнему работает на полицию?

– Жена Акселя сделала большую карьеру в концерне AEG. Она там вроде директора, и они переехали в шикарные апартаменты в районе Меркишес у самого леса в Хермдорф.

– А теперь пойди и поцелуй тетушку Лизл и поприветствуй ее. Она все время спрашивает, где ты. В ее времена хозяин и хозяйка стояли у дверей и пожимали руку каждому, кто входил, да еще после того, как объявят его имя.

– Зена любит такие приемы, – сказал Вернер, – но для меня это слишком шумно. Я просто прячусь. Не знаю и половины гостей, которые пришли. Можешь поверить?

Потом он потер руки и спросил:

– Ты был у Ланге? – Задав свой вопрос, он наклонился поправить пирамиду стульев, сложенных в спальне. А потом посмотрел мне в глаза.

– Ты в порядке?

– Я звонил ему и заходил к ним этим утром.

Вернер печально кивнул.

– Он все такой же, да? Вечно в плохом настроении. Помнишь, как он кричал на нас, когда мы были детьми?

Вернер теперь не смотрел на меня. Он начал изучать бумажную наклейку на нижней стороне сиденья стула, будто его так уж интересовала фирма-изготовитель, дата и коды.

– Я не представлял себе, до чего же он ненавидит Брета Ранселера, – сказал я. – Ланге до сих пор считает Брета виновным в том, что ему пришлось оставить департамент.

Вернер прекратил изучать наклейку и слегка улыбнулся мне, и в этой улыбке я не уловил симпатий к Ланге.

– Он это говорит потому, что с тех пор так и остался не у дел. Когда Ланге уходил из департамента, он рассчитывал получить где-нибудь прекрасную должность и показать твоему отцу и всем, какого большого успеха он добился.

– Я даже не знаю, на какие средства он живет.

– Его жена унаследовала квартиру своих родителей. Они сдают ее внаем и живут на эти деньги.

– За мной следили утром, Вернер, – сказал я и допил шампанское. Мне бы что-нибудь покрепче, подумал я.

Он внимательно посмотрел на меня и вопросительно поднял брови. Я рассказал ему про человека с бородой и как я был похищен и отвезен в Восточный Берлин.

– Боже мой! – Вернер побледнел. – И потом они тебя отпустили?

– Я не очень беспокоюсь, – сказал я ему, кривя душой. – Они просто хотели меня попугать.

– Может быть, работа в Вашингтоне это лучший выход?

– Ты никогда не работал в посольстве, – напомнил я ему. – Эти люди живут в мире фантазий… Печенье Ритца, белое вино и сварливые жены. Я полгода работал так, больше ни за что.

– Ты не думаешь, что это идея Фионы? Что за всем этим стоит она?

– Я не могу разобраться, – ответил я.

– Доктор и сестра, делающие вид, что у них твой сын… Слишком эксцентрично для Фионы. Пахнет скорее Москвой.

– Я бы предпочел думать так же.

– Ты доложишь об этом, конечно?

– Не думаю, что это будет для меня хорошо.

– Ты должен доложить об этом, Берни.

– Интересно, как они могли узнать о вакансиях, которые открываются в Вашингтоне?

– Эти слухи распространяются быстро, – осторожно заметил Вернер. Он уже догадывался, что я сейчас скажу.

– Ты же знаешь, кто автоматически занимает первое место при любых переменах в Вашингтоне, разве нет?

Вернер подошел вплотную ко мне и понизил голос.

– У тебя нет никакой навязчивой идеи в отношении Брета Ранселера?

– Навязчивой идеи?

– Ты все время возвращаешься к нему. Сначала были эти кодовые номера… Ну, что агент не может иметь два имени. И ты все время пытаешься убедить меня, что в лондонском Центре до сих пор есть человек КГБ.

– Я говорю тебе только о фактах, – ответил я.

– Никто не может идти против фактов, Берни. Но роль Брета Ранселера, которую ты пытаешься изобразить в своем ракурсе… Все это не поддается холодной и рациональной оценке. Это очень индивидуально.

– Я не изменю своей точки зрения о Брете, – сказал я.

– Ты же понимаешь, что это неверно, Берни. – Вернер говорил тихим, убедительным голосом. – Ты пошел к Ланге, зная, что он ненавидит Брета. Ты хотел услышать от кого-нибудь, что Брет – это монстр, который намеренно разрушил нашу только что созданную сеть. Ты же знал, о чем будет говорить Ланге еще до того, как пришел к нему. Мы оба слышали его пустую болтовню сотни раз. Если ты хочешь набросить петлю на шею Брету, ты должен иметь что-то более реальное, чем слухи от Ланге или о вакансиях в Вашингтоне. Если ты начнешь с такими малыми средствами, то не причинишь Брету вреда, а сам можешь остаться в дураках.

– А почему я должен хотеть набросить петлю?

– Когда-то ты подозревал, что у него что-то было с Фионой…

– Я был не прав, – быстро ответил я.

Вернер удивленно поднял глаза. Я произнес эти слова слишком быстро.

– Это не имеет значения, – сказал я уже более спокойно.

– Ты обижен Бретом. Дело даже не в том, насколько все это нерационально, а в том, что ты действительно ненавидишь Брета.

– С чего бы?

– Не знаю. Он богат и привлекателен и имеет успех у женщин. Мне он тоже не нравится, слишком уж гибок. Но не горячись и побереги свою голову.

– Я не горячусь.

Я не убедил Вернера.

– Брет заставил всех и вся работать на себя. Брет англофил и считает, что все английское прекрасно. Британцы любят слушать такие речи, это как раз то, во что они верят, и Брет стал очень популярен. Тебе будет нелегко выступить против него.

– Вот это я уже понял. Из ядовитых замечаний Сайлеса Гонта и из зависти Дики Крайера. Никто из них не будет ликовать, если Брет предстанет перед следователем.

– Брет старомодный американский джентльмен, честный и смелый.

– Ты его таким себе представляешь?

– Он такой и есть. Он не продукт КГБ. Обещай, что ты хорошенько подумаешь над тем, что я тебе сказал, Берни. Я не очень-то беспокоюсь о Брете. Я думаю о тебе, и ты понимаешь это, разве нет?

– Конечно, понимаю. И спасибо тебе. Но я не охочусь за Бретом. Я только хочу поговорить со Штиннесом и связать между собой кое-какие концы.

– А ты не думаешь, что провал Штиннеса – это трюк КГБ?

– Да, я сотни раз об этом думал. Но он нам дал что-то полезное. Не отличное, но хорошее. А теперь похоже, что Миллер убита. Она была долгое время агентом, Вернер. Они на самом деле готовы убрать своего агента, чтобы обелить Штиннеса?

– Мы еще не нашли ее тела, – сказал Вернер.

– Оставить тело в машине «скорой помощи» – это было бы слишком большим подарком для нас, – сказал я.

Но Вернер был прав. Пока мы не найдем и не опознаем тело, всегда остается шанс, что она осталась жива.

– Ну, а что если и Брамс Четвертый тоже работает на КГБ?

Я хорошо подумал, прежде чем ему ответить:

– Думаю, что нет.

Но Вернер засек мои колебания и продолжал:

– А так ли уж нужно было вытаскивать фон Мунте с Востока? Он и его жена пожилые люди. Сколько ему оставалось до того возраста, когда они разрешают посещать Запад?

– Не будь глупцом, Вернер. Официальным лицам, которые владеют секретной информацией, они не разрешают наносить визиты на Запад, даже если эти лица дожили до ста лет.

– Но представь себе, что фон Мунте действительно работает на КГБ. Послан, чтобы дать нам ложную информацию. Ты говорил, что Сайлес Гонт защищал его и мешал тебе получить информацию от фон Мунте. Представь себе, что они подкинули его Сайлесу Гонту, чтобы тот сохранял фон Мунте и не позволял причинить ему вред.

– Это потребовало бы блестящих решений от лондонского Центра, но мне это трудно представить.

– Вот что я понял, Берни. Ты хочешь видеть все в таком свете, как тебе нужно.