Итак, Дики, поиздевавшись над моим заявлением, что я не намерен заниматься Штиннесом, фактически приказал мне не вмешиваться в это дело. Ну и чудесно. За последние несколько месяцев я наконец получил возможность хоть немного навести порядок на своем рабочем столе. Я работал с девяти до пяти и даже находил возможным для себя ввязываться в горячие споры о вчерашних передачах по телевидению.

И, наконец, я получил возможность проводить больше времени со своими детьми. В течение последних шести месяцев я был для них каким-то посторонним человеком. Они никогда не спрашивали о Фионе, но теперь, когда мы кончили развешивать бумажные украшения к Рождеству, я посадил их рядышком и сказал, что мама в порядке и в безопасности и что она должна была поехать на работу за границу.

– Я знаю, – сказал Билли. – Она в Германии с русскими.

– Кто тебе это сказал? – спросил я.

Я ему этого не говорил. И вообще никому не говорил. Сразу же после измены Фионы генеральный директор обратился ко всему штату в столовой нижнего этажа – наш ГД был военный человек и ревностный последователь манеры позднего Монтгомери в обращении с нижестоящими по службе. Он сказал нам, чтобы в письменные отчеты никто не включал бы сведений об отступничестве Фионы и что этот вопрос вообще не должен обсуждаться вне стен этого здания. Премьер-министру доложено, и министерство иностранных дел знает об этом из текущего отчета. Все это надо «держать при себе».

– Нам сказал дедушка, – ответил Билли.

Ну да, вот чего не учел наш ГД, что мой неугомонный тесть, Дэвид Кимбер-Хатчинсон, амбициозный человек, который сделал себя сам.

– Что еще он вам сказал?

– Я не помню, – ответил Билли.

Он очень способный и умный ребенок, старающийся во всем разобраться. И у него исключительная память. Я понял, что он мне ответил так, чтобы больше об этом не говорить.

– Он сказал, что мамочка приедет не скоро, – вставила Салли.

Она моложе Билли, великодушней, но более скрытна, как это часто бывает у второго ребенка в семье. Она ближе к матери. Салли никогда не бывает в плохом настроении, как Билли, но она более чувствительна. Она восприняла отсутствие матери гораздо легче, чем я предполагал и чего опасался, но я все же беспокоился за нее.

– Так вот что я хочу сказать вам, – начал я.

У меня полегчало на душе, когда я увидел, что дети спокойно воспринимают разговоры об исчезновении матери. Фиона всегда заботилась о прогулках и поездках и сама, вникая во все детали, готовила детские праздники у нас дома. Мои усилия были плохой заменой, и мы все понимали это.

– Мамочка там для того, чтобы шпионить для нас, правда, папа? – спросил Билли.

– У-м-м-м-м, – замялся я и промямлил нечленораздельно.

Трудно отвечать на такие вопросы. Я боялся, что Фиона или ее коллеги из КГБ похитят детей и отправят к ней в Восточный Берлин, Москву или еще куда-нибудь, как она уже однажды пыталась. Если она попытается снова, я не собираюсь сделать для нее эту задачу более легкой. И все-таки я не мог заставить себя настраивать детей против их матери.

– Кто знает… – уклончиво ответил я.

– Ясно, это секрет, – сказал Билли и так пожал плечами, как это делает Дики Крайер, чтобы подчеркнуть нечто само собой разумеющееся. – Не беспокойся, я никому не скажу.

– Лучше все-таки сказать, что она куда-то уехала, – посоветовал я.

– Дедушка говорил, что мы увидим мамочку в госпитале в Швейцарии.

Это было вполне в духе Дэвида – выдумывать полоумные сказки и вбивать их в голову детям.

– Так как мы с мамой разлучены, – поспешно сказал я, – одна леди из нашего офиса придет сегодня вечером навестить нас.

Наступило продолжительное молчание. Билли смотрел на Салли, а Салли смотрела на свои новые ботинки.

– Вы не собираетесь спросить ее имя? – безнадежно поинтересовался я.

Салли смотрела на меня большими голубыми глазами.

– Она останется у нас? – спросила она.

– Нам не нужно, чтобы здесь жил кто-нибудь еще. У вас есть Нэнни, и она ухаживает за вами, – сказал я, чтобы избежать дальнейших вопросов.

– Она будет пользоваться нашей ванной? – спросила Салли.

– Нет, не думаю, – сказал я. – А почему ты спрашиваешь?

– Нэнни сердится, когда кто-нибудь из гостей пользуется нашей ванной.

Это было что-то новое о Нэнни, спокойной пухленькой девушке из Девона, которая говорила шепотом, неотрывно смотрела все телевизионные программы, поедала шоколад чуть ли не грузовиками и никогда не выражала недовольства.

– Хорошо, я сделаю так, что она будет пользоваться моей ванной комнатой, – пообещал я.

– Она должна прийти сегодня? – спросил Билли.

– Я пригласил ее на чай, чтобы мы побыли все вместе, – сказал я. – А потом, когда вы ляжете спать, я поведу ее в ресторан обедать.

– Мне бы хотелось, чтобы мы пошли в ресторан все вместе, – сказал Билли, который совсем недавно получил голубой блейзер и длинные брюки и хотел бы показаться во всем этом на людях.

– Какой ресторан? – спросила Салли.

– Греческий ресторан, в котором вы праздновали день рождения Билли.

– Официанты пели для него «Счастливого дня рожденья!».

– Да, я слышал об этом.

– Но ведь тебя не было.

– Я был в Берлине.

– Почему бы тебе не сказать им, что у твоей подружки день рождения? – спросила Салли. – Они будут ужасно внимательны к ней и никогда не узнают, что это неправда.

– Но она не подружка вовсе, – возразил я. – Это просто друг.

– Она его парень-друг, – сказал Билли.

Салли засмеялась.

– Но она действительно просто друг, – произнес я твердо.

– Все мои возлюбленные и я – просто хорошие друзья, – сказала Салли своим «голливудским голосом».

– Она слышала это в фильме, – объяснил Билли.

– Ее зовут Глория, – сообщил я.

– У нас ничего нет к чаю, даже бисквитов, – заметила Салли.

– Нэнни сделает тосты, – успокоил ее Билли. – Она всегда готовит тосты, когда нет ничего к чаю. Тост с маслом и джемом. Очень вкусно.

– Я думаю, она принесет кекс.

– Лучшие кексы приносит всегда тетя Тесса, – сказала Салли. – Она покупает их в магазине недалеко от Гаррота.

– Это потому, что тетя Тесса очень богатая, – объяснил Билли. – У нее «роллс-ройс».

– А она приезжает сюда в «фольксвагене», – сказала Салли.

– Это потому, что она не хочет бросаться в глаза, – ответил Билли. – Я слышал, как она это говорила по телефону.

– Я думаю, что она очень бросается в глаза, – сказала Салли замирающим от восхищения голосом. – А может тетя Тесса быть твоей подружкой, папочка?

– Но тетя Тесса замужем за дядей Джорджем. – Я чувствовал, что теряю контроль над разговором.

– И тетя Тесса неверна дяде Джорджу, – сообщила Салли.

И, прежде чем я смог вмешаться в разговор, она продолжила, бросив на меня быстрый взгляд:

– Это папа говорил маме, думая, что я ничего не слышу.

– А какой кекс она принесет? – спросил Билли.

– Может быть, с шоколадной прослойкой? – сказала Салли.

– А мне больше нравится ромовая баба, особенно когда в ней много рома, – отозвался Билли.

Они принялись обсуждать достоинства своих любимых кексов и тортов и могли бы это делать долго, но их прервал звонок у входной двери.

Глория Жужа Кент была высокой и очень красивой блондинкой, которой скоро предстояло отпраздновать двадцатый день рождения. Она была строевым офицером, то есть теоретически могла дослужиться до генерального директора. Имея хорошие школьные отметки и венгерский язык, унаследованный от родителей, она поступила на службу в департамент, положившись на смутное обещание, что ей со временем оплатят учебу в университете. Это было всего лишь похоже на доброе пожелание. Карьере Дики Крайера помогала армейская служба. Брет продвигался благодаря своему оксфордскому образованию. А теперь возникли финансовые ограничения, и она не получила ничего, кроме второстепенной канцелярской работы.

Она сняла дорогое, подбитое мехом замшевое пальто, и дети завопили от радости, увидев, что она принесла их самые любимые шоколадный торт и ромовую бабу.

– Вы просто читаете мысли на расстоянии, – сказал я.

Я поцеловал ее. Под взглядами детей я сделал вид, будто это обычный легкий поцелуй, вроде того, который получают при награждении орденом Почетного Легиона.

Она улыбнулась, когда дети поцеловали ее в знак благодарности, прежде чем пошли наверх готовить стол для чая.

– Я обожаю твоих детей, Бернард.

– Ты выбрала их любимые торты.

– У меня две младшие сестры. Я знаю, что любят дети.

Она села у камина и протянула руки к огню. Дневной свет угасал, и в комнате стало сумрачно. Отблеск дня сохранился только на ее волосах соломенного цвета, а на руках и на лице прыгали блики от пламени камина.

Вошла Нэнни и обменялась с Глорией шумными и дружелюбными приветствиями. Они, почти ровесницы, несколько раз говорили по телефону, и это сблизило их и развеяло мои опасения, какова будет реакция Нэнни, когда она узнает, что у меня есть «подружка».

А мне Нэнни сказала:

– Дети хотят, чтобы я приготовила тосты здесь, на огне, хотя мне проще приготовить их на тостере.

– Давайте все пить чай здесь, у огня, – сказал я.

Нэнни посмотрела на меня и ничего не сказала.

– Что-то не так, Нэнни?

– Лучше, если мы поедим на кухне. Дети устроят тут беспорядок и насорят на ковры, а миссис Диас придет убирать только во вторник.

– Это пустяки, Нэнни, – сказал я.

– Я уберу все за ними, Дорис, – сказала Глория.

Дорис! Черт возьми, когда же они обе успели сойтись так близко?

– И еще, мистер Сэмсон, – продолжала Нэнни. – Дети были приглашены провести сегодняшний вечер у одного из школьных друзей Билли. По фамилии Дюбуа. Они живут у Швейцарского коттеджа. Я обещала позвонить туда до пяти.

– Конечно, все о’кей, если дети хотят пойти. А вы пойдете с ними?

– Да, я бы пошла. У них есть на видео «Поющие под дождем». А потом они подают суп и мясные блюда. Там будут и другие дети. Мы, наверное, вернемся очень поздно, но утром дети могут поспать подольше.

– Хорошо, только веди машину поосторожнее. В субботние вечера в городе полно пьяных водителей.

Я услышал крики радости из кухни, где Нэнни объявила детям мое решение. И чай был прекрасным. Дети декламировали для Глории, а Билли показал три новых фокуса, которые он готовил для школьного рождественского концерта.

– Насколько помню, – сказал я, – кто-то обещал повести тебя в греческий ресторан на обед и в «Лес Амбассадор» на один-два коктейля, а потом отвезти к родителям.

– А это куда лучше, – сказала она.

Мы были в постели. Я ничего не ответил.

– Ведь это лучше, разве нет? – настаивала она.

Я поцеловал ее.

– Это сумасшествие, и ты сама это понимаешь.

– Нэнни с детьми вернется только через несколько часов.

– Я имею в виду нас с тобой. Когда ты поймешь наконец, что я на целых двадцать лет старше тебя?

– Я люблю тебя, и ты любишь меня.

– Я не говорил, что люблю тебя.

Она надула губки. Ее обижало, что я никогда не говорил ей, что люблю ее, но я был непреклонен. Она была так молода, что это было почти невозможно, и я боялся, что, сказав ей это, потеряю остатки самоуважения.

– Это не имеет никакого значения, – сказала она и натянула простыни нам на головы, делая что-то вроде палатки. – Я знаю, что ты меня любишь, но не хочешь в этом признаться.

– Твои родители догадываются о наших отношениях?

– А ты все еще боишься, что мой отец как-нибудь придет к тебе и потребует объяснений?

– Ты чертовски права, конечно, боюсь.

– Я – взрослая женщина, – сказала она.

И чем больше я старался объяснить свои чувства и поступки, тем больше ей казалось все это забавным. Она смеялась, поуютнее устраивалась в кровати и прижималась ко мне.

– Но ты только на десять лет старше малютки Салли.

Ей надоело забавляться игрой в палатку, и она отбросила простыни.

– Твоей дочери восемь. Даже если не принимать во внимание математическую неточность этого утверждения, ты, подумав, все равно придешь к выводу, что, когда твоя любимая дочь станет на десять лет старше, она также сделается взрослой женщиной. А на самом деле гораздо раньше. Ты просто отстал от жизни, Бернард.

– То Дики твердит мне, что я старый и дряхлый, теперь ты называешь меня старым ретроградом. Так можно разрушить человеческую личность.

– Но только не такую, как твоя, дорогой.

– Иди ко мне, – позвал я ее.

Я крепко обнял ее и поцеловал. Правда заключалась в том, что я влюбился. Я думал о ней беспрерывно. Скоро каждый у нас в офисе будет догадываться о наших отношениях. Хуже того, я стал беспокоиться, как бы все это не оборвалось со временем. А это, как я понимаю, и есть любовь.

– Я всю неделю подбирала материалы для Дики.

– Я знаю об этом, и я ревную.

– Дики такой идиот, – сказала она без видимой связи с предыдущим. – Я все время думала, что он очень умный, а он оказался таким дураком. – Она говорила насмешливым и чуть презрительным тоном, однако я уловил оттенок восхищения. Дики умел пробудить во всех дамах женский инстинкт, даже в своей жене.

– И это ты говоришь мне. А я с ним работаю.

– Ты думал когда-нибудь уйти из департамента, Бернард?

– Много раз. И опять думаю об этом. Но чем я буду заниматься?

– Ты можешь делать почти все, – сказала она с трогательной горячностью и уверенностью, которые присущи тем, кто еще очень молод.

– Мне сорок лет, – сказал я. – Компании уже не берут таких «молодых» сорокалетних людей. Они уже не вписываются в схему пенсионного обеспечения и слишком стары, чтобы оказаться вундеркиндами.

– А я скоро уйду, – заявила она. – Эти подонки не хотят платить за Оксфорд. Но если я не попаду туда на следующий год, я не уверена, что попаду куда-нибудь вообще.

– Они так и сообщили тебе, что отказывают в оплате за учебу, если ты уйдешь из департамента?

– Они сказали мне, что если я согласна уйти с работы без оплаты университета, то, пожалуйста, в любое время. Это сказал Морган, маленькое дерьмо из Уэльса, он-то и делает всю грязную работу для офиса ГД.

– А ты что ответила?

– Чтобы он заткнулся.

– Точно этими словами?

– А какой смысл ходить вокруг да около?

– Бывает по-разному, дорогая.

– Я не выношу Моргана, – сказала она. – И он вовсе тебе не друг.

– Почему ты так считаешь?

– Я слышала на прошлой неделе, как он говорил с Бретом Ранселером. Они говорили о тебе. Я слышала, как Морган говорил, что ему тебя жалко, потому что у тебя нет реального будущего в департаменте, – теперь, когда твоя жена ушла к русским.

– А что сказал Брет?

– Он всегда очень прямой, и откровенный, и честный, он красавец американец, этот Брет Ранселер. Он сказал, что германский отдел без вас с ним развалится на кусочки. Морган сказал, что германский отдел не единственный в департаменте, на что Брет ответил: «Не единственный, но самый важный».

– А как принял это Морган?

– Он сказал, что, когда дело Штиннеса будет завершено, Брету придется подумать обо всем снова.

– Боже! – воскликнул я. – И это говорит какой-то подонок!

– Не расстраивайся, Бернард. Морган подсыпает яд всюду. Ты же его знаешь.

– Фрэнк Харрингтон назвал Моргана Мартином Борманом лондонского района Саут-Вест-Один, – засмеялся я.

– Ну, и в чем смысл этой шутки?

– Мартин Борман был секретарем у Гитлера и заведовал делами в его канцелярии и решал, кто получит аудиенцию у Гитлера. Поэтому Борман, стоя у трона, получил громадную власть. Он решал все дела. Люди, которые были неприятны Борману, никогда не получали доступа к Гитлеру и теряли свое значение и влияние.

– И Морган контролирует нашего ГД таким же образом?

– Наш ГД не совсем в порядке.

– Он разваливается, как фруктовый кекс.

– У него были хорошие и плохие времена, – сказал я. – Мне иногда жаль ГД, он был хорош в свое время, тверд, когда это было нужно, и всегда безупречно честен. Берясь за работу у ГД на побегушках, – а на нее никто не шел, – Морган знал, что получит исключительно большую власть в нашем здании. И он ее получил за очень короткий срок.

– А как долго он работает в департаменте?

– Точно не знаю, года два, от силы три. А теперь он говорит с такими старослужащими, как Брет Ранселер и Фрэнк Харрингтон, словно равный с равными.

– Это верно. Я слышала, как он спрашивал Брета, не возьмется ли он за дело Штиннеса. Брет ответил, что у него на это нет времени. Морган возразил, что это не потребует много времени, просто департамент должен каждый день знать, что происходит в лондонском Центре допросов. По тому, каким тоном он говорил, можно было подумать, что Морган и есть сам ГД.

– А как на это реагировал Брет?

– Ему нужно время. Он обдумает свое решение и даст ответ на следующей неделе. А потом Брет спросил, известно ли кому-нибудь, когда Фрэнк Харрингтон уходит из берлинского офиса. Морган ответил, что еще ничего не определено. А Брет сказал: «Ничего?» – и они оба рассмеялись. Не знаю, из-за чего.

– ГД должен уладить его дела с получением рыцарского достоинства. Ходят слухи, что он поедет к Фрэнку Харрингтону, когда тому придет время выходить в отставку. Все знают, что он готов отдать правую руку, лишь бы получить рыцарство.

– Я понимаю. Так и получают рыцарское достоинство?

– Иногда.

– И вот еще что, – сказала Глория. – Мне не хотелось тебе говорить это, но Морган сказал, что ГД решил отстранить тебя от участия в операциях с конца этого года.

– Ты это серьезно? – озабоченно спросил я.

– Брет сказал, что Внутренняя Безопасность выдала тебе чистый лист здоровья. Он так и сказал: «чистый лист здоровья» – то есть свидетельство о надежности. А Морган ответил, что им нет дела до Внутренней Безопасности, вопрос стоит о репутации департамента.

– Вряд ли так говорит сам ГД. Скорее это слова Моргана.

– Морган – чревовещатель, – сказала Глория.

Я поцеловал ее еще раз и переменил тему разговора. Все это становилось для меня уж очень угнетающим.

– Не сердись, – попросила она, приспосабливаясь к перемене моего настроения. – Я сначала не хотела тебе говорить.

Я обнял ее.

– Как ты узнала, какие торты любят дети? Ты что, ведьма?

– Я позвонила Дорис и спросила у нее.

– Вы с Нэнни что-то крепко подружились, – подозрительно сказал я.

– Почему ты не называешь ее просто Дорис?

– Я всегда называл ее Нэнни. Так лучше, пока мы живем под одной крышей.

– Ты такой скромный, а она обожает тебя, и ты это знаешь.

– Не уходи от моих вопросов. Вы с Нэнни договорились?

– С Нэнни? О чем?

– Ты знаешь о чем.

– Ой, перестань! Перестань щекотать меня! О, о… Я не знаю, о чем ты говоришь. Ой, хватит…

– Ты подкупила Нэнни, чтобы она с детьми уехала на вечер? Чтобы мы могли лечь в постель?

– Конечно нет.

– Что ты ей дала?

– Прекрати щекотаться, ты, чудовище.

– Что ты ей дала?

– Коробку шоколада.

– Я так и знал. Ты интриганка.

– Просто я ненавижу греческую кухню.