В восемь часов вечера того же дня я представил отчет своему непосредственному начальнику, управляющему германским отделом Дики Крайеру. К отчету я приложил полный перевод, так как знал, что Дики хорошо знает лишь свой родной язык.

– Примите мои поздравления, – сказал он. – И по поводу товарища Штиннеса тоже. – Он потряс листками моего наспех написанного отчета, словно что-то могло из них выпасть. Он уже прослушал мою пленку и устный отчет о поездке в Берлин, поэтому было маловероятно, что он изучил эти листки достаточно тщательно, тем более что по времени это совпало с его обедом.

– Никто в Бонне нас не поблагодарит, – предупредил я его.

– Они получат все доказательства, которые им понадобятся, – ответил он, фыркнув при этом.

– Час назад я говорил с Берлином по телефону, – сказал я. – Он нажал на все кнопки, на какие только мог.

– А что сказал его босс?

– Он проводит рожденственские каникулы в Египте. Его не могут отыскать.

– Какой чувствительный человек! – проговорил Дики с восхищением, одновременно и искренним и наигранным. – А он сам был информирован о назревающем аресте его секретаря?

– Информирован, но не нами. В Федеральном ведомстве защиты конституции это нормальная процедура.

– Вы звонили в Бонн этим вечером? Как они оценивают шансы получить от него сведения?

– Нам лучше оставаться в стороне, Дики.

Дики посмотрел на меня, обдумывая мой ответ, а потом решил, что я прав, и попробовал подойти к этой проблеме с другой стороны.

– А вы видели Штиннеса после того, как его передали в лондонский Центр расследований?

– Я придерживаюсь такой линии поведения, чтобы держаться от него как можно дальше.

– Ну хорошо, – сказал Дики, улыбаясь, чтобы подбодрить меня, впавшего в паранойю. – Вам никто не говорил, что вас в чем-то подозревают?

Он встал из-за стола розового дерева, который заменил ему письменный стол, и предложил мне раскладной пластиковый прозрачный стул.

– Ведь это моя жена изменила нашему делу.

Я сел. Дики располагал стулья для посетителей на некотором расстоянии – якобы для того, чтобы всем было попросторней. На самом деле это делалось, чтобы показать, насколько ему необходимо использовать комнату для совещаний в конце коридора. Он любил проводить совещания в этой комнате. Здесь он чувствовал себя важным человеком, и это также означало, что его имя будет указано маленькими пластиковыми буквами на доске напротив лифта.

Его складные стулья были самыми неудобными во всем здании, но Дики это не беспокоило, так как он сам никогда на них не садился. Впрочем, мне вообще не хотелось сидеть и болтать с ним. Мне еще надо было кое-что выяснить, прежде чем я смогу уйти домой.

– Это старая история, – сказал Дики, проведя худой рукой по кудрявым волосам и успев бросить незаметно взгляд на ручные часы с черным циферблатом – из тех, которые могут работать глубоко под водой.

Мне всегда казалось, что сам Дики чувствовал бы себя куда удобнее, если бы он был коротко пострижен и аккуратно причесан и носил бы темные костюмы, белые сорочки и традиционные школьные галстуки, как и подобает лицам из старшего руководства. Но он упорствовал и единственный среди всех нас носил одежду из выцветших хлопчатобумажных тканей, ковбойские сапоги, цветные шейные платки и куртки из черной кожи, потому что считал, что это помогает ему выглядеть вундеркиндом. Но, может быть, я все это неправильно понимаю. Может быть, Дики смог бы, нося такую одежду, стать видной фигурой в каком-нибудь рекламном агентстве.

Он застегнул и снова расстегнул застежку «молнию» куртки и сказал:

– Вы у нас просто герой. Вы единственный смогли добыть для нас этого Штиннеса, когда все здесь говорили, что это невозможно.

– Значит, они так говорили? Я хотел бы побольше знать об этом. Я слышал, что многие говорили, будто я делал все, чтобы не доставить его сюда. Будто я боялся, что сведения, которыми он располагает, бросят на меня тень.

– Ну, теперь каждый, кто распространял такие слухи, выглядит круглым дураком.

– Но я еще не совсем чист по этому делу. Вы знаете это, и я знаю это, поэтому давайте прекратим всю эту трепотню.

Он воздел руки, как бы защищаясь от удара.

– Вы не совсем чисты на бумаге, – сказал Дики. – На бумаге… И знаете почему?

– Нет, я не знаю почему. Скажите мне.

Дики вздохнул.

– По простой, но вполне понятной причине. Департамент хочет иметь повод для того, чтобы задержать его в Центре допросов и как следует выпотрошить. Если мы не будем проверять свой штат, нам придется передать Штиннеса в военную разведку, в Пятый отдел. Поэтому департамент еще не почистил вас. Это необходимость департамента, Бернард, не думайте ничего плохого.

– А кто занимается допросом Штиннеса? – спросил я.

– Не смотрите на меня так, старый дружище. Штиннес – крепкий орешек. Я бы не хотел принимать в этом участие. Брет тоже… Никто из нас, с верхнего этажа, не хочет связываться с этим.

– Но все может измениться, – сказал я. – Если Штиннес сдаст нам парочку ценных людей, некоторые увидят в процессе работы с ним дорогу к славе и удаче.

– Я так не думаю, – ответил Дики. – Те первые шаги, которые вы сделали в Берлине, только начало… Несколько быстрых налетов, пока Москва не всполошилась по поводу своей сети. Когда пыль уляжется, следователи пропустят Штиннеса через наши дела… ведь так?

– Через все дела? Вы имеете в виду, что они будут копаться во всех наших прошлых операциях?

– Не во всех. Я не думаю, что они вернутся к вопросу о том, как Кристофер Марлоу узнал о выходе в море испанской армады. – Дики позволил себе улыбнуться собственной шутке. – Но, очевидно, департамент захочет выяснить, насколько хороши наши предположения. Они сыграют все игры снова, но на этот раз будут знать, какие из них имели счастливый конец.

– И вы будете тоже этим заниматься?

– Они не станут советоваться со мной. Я – только руководитель германского отдела. Я – не начальник департамента. Я даже не политический комитет.

– Разрешить Штиннесу доступ к архивам департамента означало бы большое доверие к нему.

– Вы же знаете, чего хочет наш начальник. Тут приходил позавчера его заместитель, это был один из его редких визитов к нам. Так он в восхищении от прогресса в работе со Штиннесом.

– Но если Штиннес резидент…

– Ага, если Штиннес резидент… – Дики совсем утонул в своем кресле и положил ноги на стол. За окнами была темная ночь, и оконные стекла, как черное дерево, отражали превосходную обстановку комнаты. Была включена только антикварная лампа на столе, и она отбрасывала свет туда, где рядом лежали отчет и перевод. Дики почти скрылся в темноте, только луч света блестел на медной пряжке его ремня и на золотом медальоне в расстегнутом вороте его рубашки.

– Идея, что Штиннес – резидент, не находит поддержки. Ведь он только что выдал нам трех хорошо законспирированных агентов КГБ.

Прежде чем громко крикнуть «Кофе!», Дики посмотрел на часы. Крик был достаточно громким, чтобы секретарша могла услышать его в соседней комнате. Когда Дики задерживался допоздна, его секретарша тоже задерживалась. У него не вызывал доверия кофе, который варил дежурный в буфете.

– А будет ли говорить тот, кого вы арестовали в Берлине? Он целый год крутился около боннского министра обороны, как я понял из дела.

– Я его не арестовывал, мы оставили это немцам. Конечно, он заговорит, если его хорошенько прижмут. У них есть доказательства, и благодаря Фолькману они задержали женщину, которая пришла, чтобы забрать документы из машины.

– Я надеюсь, что вы внесли все это в свой доклад. А вы теперь официальный секретарь клуба болельщиков Вернера Фолькмана? Или вы делаете то же самое для всех своих старых школьных товарищей?

– Он очень хорошо знает свое дело.

– Мы согласны с этим, только не говорите мне, что никто, кроме Фолькмана, не смог бы арестовать эту женщину. Слежка за машиной – стандартная процедура. Бог мой, Бернард, любой стажер-полицейский сделает то же самое как само собой разумеющееся.

– Эта похвала была бы для него очень полезной.

– Ну нет, от меня он не получит никаких похвал. Вы думаете, что если он ваш ближайший друг, то вы можете требовать от меня для него похвал и привилегий.

– Но вам же это ничего не будет стоить!

– Как это «ничего не будет стоить», – с сарказмом повторил он мои слова. – Что-то я скажу о нем, но не раньше, чем он сделает еще что-нибудь выдающееся. Если кто-то спросит меня, за что я его похвалил, это может мне кое-чего стоить. Это будет стоить мне потери авторитета, а может быть, и карьеры.

– Ну ладно, Дики, – согласился я.

Карьеры? Дики на два года моложе меня, однако он продвигался по службе уже несколько раз и вполне превысил свою компетенцию. Какое продвижение он имеет в виду на этот раз? Ведь он только что отбил попытку Брета Ранселера занять место руководителя германского отдела. Мне казалось, он должен быть доволен своей судьбой.

– А что вы думаете предпринять с этой англичанкой? – Он постучал пальцами по наспех сделанному переводу ее заявления. – Похоже на то, что вы заставили ее заговорить.

– Я не мог ее остановить, – сказал я.

– Даже так? Я не хотел бы сегодня ночью снова просматривать эти бумаги. Есть что-нибудь важное?

– Есть некоторые непоследовательности, с которыми надо бы повозиться.

– Например?

– Она работала в Лондоне и подбирала материал для срочных коротковолновых передач на Москву.

– Это может оказаться чертовски важным, – сказал Дики.

Он сразу это понял, но не захотел просмотреть материалы, которые я был готов ему принести, и сказал:

– Это все очень важно. Верно? Я думаю, что они поддерживали связь не только через радиостанцию в посольстве. Значит, у них был источник, который они держали в очень-очень большом секрете.

– Возможно, материалы Фионы, – сказал я.

– Я удивлен, что это подметили вы, – сказал Дики. – Может быть, ваша жена имела отношение к утечке информации из наших оперативных дел.

Он любил повернуть нож в ране, возлагая на меня личную ответственность за все, что сделала Фиона, и говорил, что это не был единичный случай.

– Но данные продолжают уходить.

Дики нахмурился.

– Откуда вам это известно?

– Данные продолжают поступать. Материал высшей степени важности. И уже после того, как Фиона лишилась к нему доступа.

– Материал, который передавала эта женщина, не весь был из того же источника, – заметил Дики. – Я запомнил, что она об этом сказала, когда вы прогоняли для меня запись.

Он взял перевод и попытался найти нужное место среди множества междометий и неопределенных высказываний, которых всегда так много в подобного рода материалах. Потом положил листки обратно на стол.

– Ну, хорошо, я помню, что мы установили два кодовых имени: «Джейк» и «Железная пята». Какое из них вас больше беспокоит?

– Мы должны разобраться во всем! – сказал я. – Мне не нравятся такие незавершенные дела. Если судить по некоторым датам, то Фиона и есть «Железная пята». Кто же тогда, черт побери, этот «Джейк»?

– Материалы Фионы – наша головная боль. Кто там еще есть у Москвы – задача Пятого отдела. И вы это прекрасно знаете, Бернард. Не наша работа – перерывать все сверху донизу в поисках русского шпиона.

– Я думаю, мы должны сопоставить заявление этой женщины с тем, что знает Штиннес.

– Штиннес мне не нужен, я вам уже сказал.

– А мне кажется, он может нам пригодиться. Просто сумасшествие, что мы не можем начать работать с ним без разрешения Центра донесений.

– Я хочу вам кое-что сообщить, Бернард, – сказал Дики, откинувшись удобно на кожаную спинку и принимая вид оксфордского профессора, разъясняющего прилежному мальчику закон всемирного тяготения. – Когда в лондонском Центре донесений кончат работать с этим Штиннесом, здесь, на верхнем этаже, полетят многие головы. Ведь вам известны фундаментальные принципы работы департамента за последние пять лет. Теперь мы должны тщательно проверить каждое решение, принятое в то время, когда этот Штиннес проворачивал свои дела в Берлине. Каждое решение, принятое высшим руководством, будет рассматриваться под микроскопом. Это может плохо кончиться, и люди, принимавшие плохие решения, могут поплатиться головой.

Дики улыбнулся. Он мог позволить себе улыбаться, потому что ни разу не принял ни одного решения. Когда наступала необходимость принять решение, у Дики начинается головная боль и он уезжает домой.

– И вы полагаете, что тот, кто будет заниматься делом Штиннеса, рискнет стать непопулярным?

– Охота за ведьмами не приносит политического капитала, – ответил Дики.

Я считал, что «охота за ведьмами» – просто неудачный термин, означающий освобождение от некомпетентных людей, но оказалось, что многие поддерживают такую терминологию Дики.

– И это не только мое мнение, – добавил он. – Никто не хочет брать Штиннеса. И я не хотел бы, чтобы вы говорили, будто ответственность за него должны нести мы.

Секретарша Дики принесла кофе.

Это была тихая маленькая вдова, она так печатала на машинке, что каждый лист был испещрен белыми пятнами корректировок. Одно время у Дики была в секретаршах двадцатипятилетняя разведенная стройная женщина, но Дафни, жена Дики, заставила его с ней расстаться. Сейчас Дики распускал слух, будто он уволил эту секретаршу по своей инициативе – за то, что она недостаточно хорошо кипятила воду для кофе.

– Звонила ваша жена. Она хотела узнать, когда вас ждать к обеду.

– И что вы ответили? – спросил Дики.

Бедная женщина забеспокоилась, правильно ли она передала информацию.

– Я сказала, что у вас совещание и сама позвоню ей потом.

– Скажите моей жене, чтобы не ожидала меня к обеду. Я где-нибудь перекушу.

– Если вам надо уйти, Дики… – проговорил я, поднимаясь со стула.

– Садитесь, Бернард. Мы не можем позволить себе не выпить такой приличный кофе. Я скоро буду дома. Дафни знает, какая у меня работа – восемнадцать часов в день.

Это была не тихая жалоба, а возвещение всему миру или по меньшей мере мне и секретарше, которая отправилась передать это сообщение Дафни.

Я кивнул, но не мог отделаться от впечатления, что Дики намерен нанести визит совсем другой леди. Я подметил блеск в его глазах, подпрыгивающую походку и вовсе непривычное желание остаться подольше в своем офисе.

Дики вскочил с кресла и засуетился вокруг антикварного подноса, который его секретарша осторожно поставила на боковой столик. Он ополоснул чашечки работы Споуда кипятком, чтобы их согреть, и налил в каждую до половины черного кофе. Кофе был предметом особой заботы Дики. Дважды в неделю он посылал одного из водителей к Хиггинсу на Саутмолтон-стрит за пакетом свежеподжаренных зерен и позволял молоть их только перед самой заваркой.

– Отлично, – сказал он, отхлебнув кофе с видом знатока, который выносит окончательное суждение. И продолжал: – Не лучше ли было бы держаться подальше от Штиннеса, Бернард? Он теперь не принадлежит нам, не так ли? – Дики улыбнулся.

Это был прямой приказ, я отлично знал стиль Дики.

– Можно мне немного молока или сливок или чего-нибудь в этом роде? – спросил я. – Такой крепкий кофе, какой делаете вы, не даст мне заснуть всю ночь.

Ему всегда приносили на подносе вместе с кофе варенье и сахар, хотя он никогда их не употреблял. Он как-то вспомнил, что у него в полку, на офицерском столе, всегда стояли сливки, но пользоваться ими считалось дурным тоном. Я все-таки сомневался, что в армии много таких людей, как Дики. Это было бы ужасно.

Он передал мне сливки.

– Стареете, Бернард. Вы когда-нибудь бегали трусцой? А я пробегаю три мили каждое утро – летом, зимой, в Рождество… Каждое утро без всяких пропусков.

– И это приносит вам пользу? – спросил я, наблюдая, как он наливает мне сливки из серебряного молочника в виде коровы.

– Еще какую, Бернард. Я сейчас в лучшей форме, чем когда мне было двадцать пять. Клянусь вам.

– А в какой форме вы были, когда вам было двадцать пять?

– В чертовски отличной. – Он поставил молочник и провел пальцами по украшенному медными бляхами кожаному поясу, который поддерживал джинсы. Он втянул живот, чтобы продемонстрировать свою стройную фигуру, и ударил себя по животу ладонью. Но и без того отсутствие жира было уже впечатляющим. Особенно если учесть бесчисленные и продолжительные ленчи, которые он давал, превышая подотчетные суммы.

– Но не в такой, как сейчас, – настаивал я.

– Я никогда не был таким жирным и дряблым, как вы, Бернард. Я не задыхался, поднявшись на один лестничный марш.

– Я думал, что Брет Ранселер возьмет на себя допросы Штиннеса.

– Допросы, – неожиданно поддержал тему Дики. – Как я ненавижу это слово. Можно сколько угодно раз кратко отвечать на вопросы, но быть допрошенным – это совсем другое.

– Я думал, что Брет вцепится в это дело. Ведь он сидит без работы с тех пор, как появился Штиннес.

Дики сдавленно хихикнул и потер руки.

– Без работы с того момента, когда попытался занять мое место и у него ничего не вышло. Вы это имеете в виду?

– Он хотел заполучить ваше место? – невинно спросил я, хотя Дики шаг за шагом рассказывал мне о действиях своего соперника и своих контрмерах.

– Боже мой, Бернард, вы же знаете, как он добивался этого. Я говорил вам обо всем этом.

– А чего же он теперь хочет?

– Занять место Фрэнка в Берлине, когда тот уйдет.

Должность Фрэнка Харрингтона в берлинском отделении давно меня привлекала, но это означало иметь тесные контакты с Дики и, может быть, время от времени получать от него приказы, хотя они всегда излагаются в мягкой форме и подписываются в управлении в Лондоне. Это совсем не та должность, о которой мог бы мечтать властолюбивый Брет Ранселер.

– Берлин? Брет? А ему понравится эта работа?

– Ходят слухи, что Фрэнк в Берлине будет работать, пока не получит почетное звание, а потом уйдет.

– Неужели и Брет рассчитывает просидеть в Берлине до такого же звания, а потом уйти?

Это казалось невозможным. Брет вращался в шикарном обществе – в престижном Первом районе лондонского Саут-Веста. Трудно было представить его потеющим в Берлине.

– А почему бы нет? – сказал Дики, который приходил в возбужденное состояние каждый раз, когда разговор заходил о благородстве.

– Почему бы нет? – повторил я. – Во-первых, он не знает языка.

– Ну ладно, Бернард! – вскипел Дики, чье знание немецкого было таким же, как и у Брета. – Он будет руководить спектаклем, и ему не потребуется выдавать себя за каменщика из Пренцлауер-Берг.

Дики прозрачно намекнул на меня. Это я, Бернард Сэмсон, провел свою юность, выдавая себя за скромного труженика, чтобы изучить восточногерманские диалекты.

– Но задача совсем не в том, чтобы закатывать шикарные приемы в этом большом доме в Грюневальде, – сказал я. – Тот, кто будет работать в Берлине, должен знать там каждую улицу и аллею. Он также должен знать всех мошенников и жуликов, которые приходят с предложением купить информацию.

– Вот вы как заговорили, – сказал Дики, наливая себе еще кофе. Он поднял кофейник. – Хотите еще? – И когда я отрицательно покачал головой, продолжил: – А все потому, что вы мечтаете об этом месте… Не возражайте, вы же знаете, что это правда. Вы всегда стремились в Берлин. Но времена изменились, Бернард. Время неразберихи кончилось. Все это было приемлемо во времена вашего отца, когда мы там были де-факто оккупационной властью. Но теперь немцы должны рассматриваться как равноправные партнеры. Поэтому для работы в Берлине требуется такой обтекаемый человек, как Брет. Такой, чтобы очаровывать людей и терпеливо их убеждать.

– Могу я изменить свое мнение насчет кофе? – сказал я.

Я подозревал, что мнение Дики отражает настроение, преобладающее среди чиновников с верхнего этажа. И уж конечно, я не попал в тот короткий список мягких людей, которые могут решать вопросы при помощи терпеливого убеждения. Поэтому я могу распрощаться со своими шансами попасть в Берлин.

– Не горюйте уж очень сильно из-за этого, – сказал Дики, наливая кофе. – Боюсь, что это все болтовня. Но вы ведь и в самом деле не стоите в очереди за местом Фрэнка, верно?

Он улыбнулся своей идее.

– У Центрального фонда недостаточно денег, чтобы соблазнить меня вернуться в Берлин на какой-нибудь постоянной основе. Я провел там половину моей жизни. Но я заслужил свои лондонские деньги, и можно было бы использовать их для этого.

– Лондон для вас единственное место, – сказал Дики.

Но я вовсе не старался ввести его в заблуждение. Мое негодование было слишком сильным, а мои объяснения получились бы слишком пространными. Даже школьный учитель поступил бы лучше, потому что он умеет прятать свою злобу. Он бы просто холодно улыбнулся и сказал, что берлинские деньги негде взять и его это не беспокоит.

Я пробыл в своем офисе всего десять минут, когда услышал шаги Дики, удаляющиеся по коридору. Дики и я были единственными, кто работал в это позднее время, не считая ночных дежурных, и его шаги звучали ненатурально громко, как и все ночные звуки. А я всегда узнавал его шаги в ковбойских сапогах на высоких каблуках.

– Вы знаете, что сделали эти сучьи дети? – спросил он меня, стоя в дверях, подбоченясь и расставив ноги, как знаменитый Ятт Ирп, входящий в салун Томбстоуна.

Я знал, что, как только ушел, он звонил по телефону в Берлин. Всегда легче вмешиваться в работу других, чем работать самому.

– Отпустили его?

– Верно, – ответил он.

Моя точная догадка рассердила его больше, чем если бы я имел прямое отношение к такому повороту этого дела.

– А как вы узнали?

– Я и не знал. Но по тому, как вы стоите здесь, совсем нетрудно догадаться.

– Они выпустили его с час назад. Прямая команда из Бонна. Правительство не вынесет еще одного скандала – такой они взяли курс. Почему они позволяют политикам вмешиваться в нашу работу?

Я отметил для себя окончание фразы: «нашу работу».

– Но ведь кругом политика. Шпионаж – тоже почти политика. Уберите политику – и ненужным станет шпионаж и все, что вокруг него.

– Под тем, что вокруг, вы имеете в виду нас, я полагаю. Я так и знал, что вы найдете чертовски удачный ответ.

– Не мы управляем миром, Дики. Мы можем только отбирать факты и докладывать о них. А потом все передается политикам.

– Я тоже так думаю.

Он постепенно остывал от ярости. У него случались такие взрывы, но он быстро отходил, особенно когда ему было на ком разрядиться.

– Ваша секретарша ушла? – спросил я.

Он кивнул. Это объясняло многое. Обычно, если мир вел себя не столь разумно, чтобы полностью удовлетворять Дики, взрывы его гнева принимала на себя бедная секретарша.

– Я тоже пошел, – сказал он, взглянув на часы.

– У меня еще много работы, – сказал ему я.

Я поднялся из-за стола, положил бумаги в специальный шкаф и повернул кодовый замок. Дики все еще стоял у меня в офисе. Я посмотрел на него и вопросительно поднял брови.

– И еще эта проклятая баба, Миллер, – сказал Дики. – Она попыталась выйти из игры.

– Они отпустили и ее тоже?

– Нет, конечно нет. Но они разрешили ей принимать таблетки от бессонницы. Вы можете себе представить такую степень глупости? Она сказала, что это аспирин и ей необходимо его принимать из-за периодически наступающих болей. Они поверили. Но как только они оставили ее одну на пять минут, она проглотила половину пузырька.

– И?..

– Она теперь в клинике Штеглиц. Они промыли ей желудок, вроде бы она в порядке. Но я спрашиваю вас… Бог знает, когда теперь можно будет продолжить работу с ней.

– Что поделаешь, Дики.

Он все еще стоял в дверях, словно не решаясь уйти без слов утешения.

– И все это случилось сегодня вечером, как раз когда я собрался пойти пообедать, – сказал он с раздражением.

Я посмотрел на него и кивнул. У него явно назначено свидание. Он сжал губы, сердясь на себя за то, что выдал мне этот секрет.

– Это строго между нами, конечно.

– Мой рот закрыт накрепко, – уверил я его.

И руководитель германского отдела отправился туда, где у него назначен обед. И было очень грустно сознавать, что человек, стоящий на передней линии западной мировой разведывательной службы, не в состоянии скрыть даже свою личную тайну, связанную с супружеской неверностью.

Когда Дики Крайер удалился, я спустился вниз, в отдел, где хранились пленки, и взял со стенда бабину. Она была еще в обертке из бумаги и с пометками на ней курьера. Я заправил фильм в просмотровое устройство, погасил свет и уставился на экран.

Титры и комментарии шли на венгерском языке. Это был фильм о конференции сил безопасности, которая только что прошла в Будапеште. Там не было ничего уж такого секретного, этот фильм был сделан венгерской студией для распространения по агентствам новостей. Эта копия использовалась у нас для целей идентификации, там были современные портреты официальных лиц.

Конференция проходила в красивом старинном здании, которое стояло в ухоженном парке. Съемочная группа добросовестно сделала все, что от нее требовалось: сняла подъезжающие черные сверкающие автомобили, людей в штатском и в военной форме, поднимающихся по мраморной лестнице, и сделала неизбежные в таких случаях крупные планы сидящих за огромным столом и дружелюбно улыбающихся друг другу делегатов.

Я гнал пленку до тех пор, пока камера не стала снимать панораму стола. Она подошла к табличке с именем «ФИОНА СЭМСОН», и это была моя жена, более красивая, чем обычно, отлично подстриженная и одетая, улыбающаяся в объектив камеры. Я остановил пленку. Комментарий прекратился, и изображение замерло, стало видно, как неуклюже вывернута ее рука, как напряжено ее лицо и как фальшива ее улыбка. Я не знаю, долго ли я сидел и смотрел на нее. Вдруг дверь просмотровой комнаты распахнулась и через нее хлынул из коридора поток яркого желтого света.

– Извините, мистер Сэмсон. Я думал, что все уже закончили работу.

– Это не работа, – ответил я. – Просто я кое-что вспоминаю.