Кай

Аппараты пищат ровно, отмеряя удары её сердца.

Она спит. Просто спокойно спит, подключённая к аппаратам.

Док сказал: «Организм сам решает, когда ему оклематься. Можешь сидеть и смотреть на спящую красавицу, а можешь пойти выпить кофе. Тебе решать».

Мне насрать на кофе.

Я смотрю на её лицо. Гематома на скуле уже не такая багровая. Губа заплыла, но ровнее, чем была.

Красивая. Даже сейчас – красивая. Моя Мышка.

Пальцы сами тянутся к её руке. Замирают на полпути.

Вдруг прикосновение причинит ей боль? Что будет, если она очнётся и посмотрит на меня по-другому? Кого она увидит рядом? Человека, которому ответила «да», или чудовище?

Внутренности под рёбрами режут осколки ледяной крошки.

Нужно выйти. Проветриться. Сменить картинку, иначе я свихнусь тут, слушая этот писк.

– Я сейчас вернусь. Ничего не бойся, – тихо говорю ей, хотя знаю, что она не услышит.

Поднимаюсь. Выхожу в коридор.

Стерильно, светло, пахнет хлоркой и лекарствами. Белые стены, белый пол, белый потолок. Как в раю для мёртвых. Или в аду для живых. Атмосферу дополняют мои картины, коими увешаны стены.

Да, Док украшает моими работами свою клинику, а не дом.

Забавно.

Но похуй.

Мне нужен воздух. И чем холоднее, тем лучше.

Я прохожу мимо соседней палаты. Такое же стекло. Такая же койка, как у Мышки. Но на ней кое-кто другой.

Аким.

Мы не виделись с тех пор, как... Давно, в общем.

Док говорил, что его привезли с пневмотораксом после аварии.

Я заглядываю внутрь.

Он лежит на кровати, бледный, подключённый к трубкам. Грудь забинтована, под повязкой проступает розоватое. Но главное, что Ак дышит. Живой.

На изножье кровати висит медкарта. Серая планшетка с листами назначений. Обычное дело. У Дарины такая же.

Я захожу. Просто чтобы посидеть рядом. Аким – единственный, кого я могу назвать... не другом. Брат по духу? По оружию? Не важно. Он заслужил, чтобы кто-то посидел рядом. Даже когда он в отключке.

Сажусь на стул. Беру карту. Листаю бездумно, чтобы занять руки. Просто потому, что не вижу смысла что-то говорить.

Страница, другая. Температура, давление, назначения. Скука смертная.

Группа крови. Первая отрицательная. Как у меня. Довольно редкая, между прочим.

Я хмыкаю. Не думал, что сходство между нами может быть на уровне крови. Может, потому мы и дружим?

Дальше. Лабораторные исследования. И тут мой взгляд залипает.

Результаты анализов крови. Строчка, выделенная жирным: «Псевдохолинэстераза – дефицит. Рекомендовано: избегать сукцинилхолина и аналогичных миорелаксантов».

По затылку пробегают колючие мурашки.

У меня то же самое.

Я знаю это ещё с тех пор, когда Док впервые готовил меня к операции. «У нас с тобой, Художник, редкая особенность, – сказал он тогда, усмехаясь. – Если тебе введут неправильный наркоз, ты можешь не проснуться. Так что запомни: только проверенные анестезиологи».

Я запомнил. И ещё запомнил, как он добавил: «У меня самого такая же фигня. Видно, Бог отметил».

Тогда я не придал значения. Шутки Дока всегда были специфическими.

Смотрю на Акима. Потом на карту. Потом снова на Акима.

Листаю дальше. Страница с историей переливаний. Внизу мелким шрифтом: «Экстренное переливание в день поступления».

Донором указан… Док.

Причина: редкая группа, отсутствие запасов.

Я в то время сдал кровь для Тима. Ближайшие дни не смог бы сдать ещё и для Кимчи. Но чтобы у нас с Доком была одна группа… Этого я не знал.

В груди разрастается холод.

Я перелистываю карту назад. Дата рождения Акима. Он младше меня на четыре года.

Четыре года.

Я закрываю карту. Смотрю на Акима. И теперь замечаю знакомые черты. Разрез глаз. Линия скул.

Ну нахуй. Этого не может быть.

Выхожу из палаты и иду по коридору не на выход. Направо. К кабинету Дока. Медкарту сжимаю в руке.

Шаги гулко отдаются в тишине.

Дверь в кабинет приоткрыта. Внутри горит свет.

Док сидит в своём кожаном кресле, откинувшись на спинку, ноги на столе. В руке – сигарета, хотя курить здесь строго запрещено. На меня даже не смотрит.

– Заходи, Художник. Как там твоя принцесса? Очухалась?

Я молча подхожу к столу. Бросаю медкарту перед ним. Планшетка шлёпается на столешницу.

Док переводит взгляд. Медленно. Сначала на карту, потом на меня.

– Объясни-ка мне, Док, – мой голос звучит ровно и холодно, но под слоем льда слышатся рычащие нотки. – Что это за хуйня в карте?

Он смотрит на меня пару секунд. Потом откидывается на спинку кресла, затягивается сигаретой, выпускает дым в потолок.

– Ты про псевдохолинэстеразу? Редкая штука. Я сам такой. И ты, кстати, тоже. Помнишь, я тебе говорил?

– Помню.

– Тогда в чём вопрос?

– Как такое редкое заболевание может оказаться у троих людей сразу.

Док цинично усмехается. Как всегда.

– Ну надо же. Какое совпадение. – Язвительно выдаёт он, снова затягиваясь.

Огонёк сигареты загорается яркой точкой. И гаснет, когда Док выдыхает дым.

– Не пизди, – я сжимаю кулаки.

Док смотрит на меня. Он знает, что я не брошусь на него. Не сейчас. Не здесь. Слишком много заложников. Дарина, Тим, Аким – все в его руках. В его клинике. Под его присмотром.

– Присядь-ка. Разговор будет долгий.

– Постою.

– Как хочешь, – пожимает плечами Док.

Он тушит сигарету в пепельнице. Складывает руки на животе.

– Ты знаешь, как передаётся эта мутация? – спрашивает он, включая режим нудного медика.

– По наследству, – отвечаю, скрипя зубами.

Он сам рассказал мне об этом пару лет назад.

– Именно. Аутосомно-рецессивный тип. Чтобы она проявилась, нужно, чтобы оба родителя были либо больны, либо носителями. Я – болен. У меня дефицит. Твоя мать... не знаю, может, тоже была носителем. Или больной. Я не проверял. С Акимом та же история.

Воздух застревает в лёгких.

– Ты... – я не могу подобрать слово. – Хочешь сказать, что ты…

– Я хочу сказать, что ты не дурак, Художник. Сам всё понял.

В кабинете повисает тишина. Слышно только тиканье настенных часов и скрип кожаного кресла под старой задницей Дока. Мудацкий Док.

– Ты мой отец.

Он просто пожимает плечами. Мол, вот так вышло, я не виноват.

В голове проносится вихрь. Все эти годы. Встречи. Разговоры. Его «случайное» появление в моей жизни после того, как я разобрался с приёмными родителями. Его помощь. Его «особое отношение».

Он не просто так взял меня под крыло. Не просто так терпел мои выходки. Не просто так спасал нас с Акимом миллион раз.

– Ты всё это время знал, – констатирую я.

– Знал.

– И молчал.

– А что я должен был сделать? – Док пожимает плечами. – Прийти к тебе и сказать: «Здравствуй, сынок, я твой папа, давай обниматься»? Ты бы послал меня нахуй. И правильно бы сделал.

– Ты мог хотя бы...

– Что? – он перебивает. – Присутствовать? Я присутствовал. Присматривал. Помогал, когда требовалось. Аким попал в семью Ректора до того, как я вернулся в страну. Что я мог сделать? А главное – нахера? Вот скажи мне, на кой хуй я вам нужен? Из меня хуёвый отец, и ты это знаешь.

– Ты следил за нами.

– Присматривал, – щурится Док. – Вы мои сыновья. Я не мог бросить вас совсем. Но и отцом становиться не собирался. Это не моя роль.

– А какая твоя роль, Док? – голос срывается на рык. – Сидеть в своём кабинете и смотреть, как твои дети режут друг друга?

Он усмехается. Встаёт из кресла, подходит к окну, закуривает новую сигарету.

– Вы сами выбрали свои дороги, Кай. Я лишь дал вам возможность выжить. Всё остальное – ваш выбор.

– Выбор? – я сжимаю кулаки. – Аким думает, что он сирота. Я думал, что у меня вообще никогда не было отца. А ты…

Рука тянется к ножу в кармане. Док это видит, но не делает ровным счётом нихуя, чтобы остановить. Только в его глазах вспыхивает огонёк любопытства.

Дарина здесь. Аким здесь. Я не могу рисковать ими. Сжимаю кулак до хруста в костяшках.

– Правильный выбор… сынок, – ухмыляется Док.

А я вижу в этой ухмылке точную копию ухмылки Кимчи.

– Завались, – рычу на него я.

– Я сделал самое главное для вас, Художник. Знаешь что?

Я приподнимаю бровь. Так же как это делает Док.

Блядь.

– Не вмешивался, – продолжает он.

В его глазах – ни капли вины. Только холодная циничная ясность.

– У тебя не было отца, Кай. А теперь – есть. Ещё и брат младший появился. Аким, кстати, пока не в курсе. Можешь сделать ему сюрприз, когда очухается.

– Ты мог сказать нам. В любой момент.

– И что бы это изменило? – он стряхивает пепел на пол. – Ты бы стал называть меня папой? Не смеши, Кай. Мы оба знаем, кто ты есть. И кто Аким. Я такой же. Мы друг другу не нужны.

– Не нужны?

Знал бы он, как мне нужен был отец, когда матери не стало. А Акиму? У него с матерью тоже какая-то хуйня случилась. И он хочет сказать, что не нужен был двум брошенным пацанам? Мудила.

– Абсолютно. У каждого из нас своя жизнь. Я – Док. Ты – Уборщик. Аким – приёмыш Ректора. Мы встретились, потому что так сложилось. Будем работать дальше. Или ты хочешь разорвать контракт?

Он смотрит на меня в упор. Ни страха, ни сомнения. Он знает, что я не трону его. Потому что он прав.

Без него клиника встанет. Тим, Дарина, Аким – все зависят от него. Я не могу его убить. Не могу даже ударить. Потому что если я это сделаю, она, возможно, не выживет.

Он просчитал всё. Как всегда.

– Ты гнида, Док.

– Знаю, – он усмехается. – Но и лучший хирург в городе. И твой отец. Радуйся или смирись. Выбор, как всегда, за тобой.

– А что на счёт матери? Почему ты бросил её… нас?

– Таков путь, Художник. Я не знал о тебе, когда пришлось переехать в другой город, бросая концы в воду. Потом встретил мать Акима… Даже пытался создать семью. Но что-то пошло не так. Пришлось снова валить.

– Обо мне ты не знал. Но знал об Аке. – Просто констатирую, пытаясь переварить информацию и не убить его на месте.

– Да. Так вышло.

– Так вышло.

– Блядь, Художник, ты собираешься повторять за мной каждое слово? Это ужасно бесит.

– Да что ты! – я ухмыляюсь. – А меня бесит, что мой родной отец – мудак.

– Исторически так сложилось. Смирись. – Он пожимает плечами.

– Не смей говорить об этом Акиму, – говорю я, и мой голос звучит низко и хрипло.

– Конечно! Не буду лишать тебя удовольствия рассказать ему всё самому, – Док щурится и идёт к выходу. – Мне пора на обход. Отойдёшь или обнимемся?

– Иди нахуй, Док, – я делаю шаг в сторону, избегая его распахнутых объятий.

Он хмыкает, и выходит из кабинета. Но в дверях останавливается. Лезет в карман, вытаскивает потрёпанное фото.

– Думаю, пора ей вернуться в правильные руки. Сам разберёшься, что с этим делать.

Он пихает фото мне в руку и быстрым шагом скрывается в коридоре.