Кай

Я врываюсь в палату.

– Где мой телефон? – орёт малолетний придурок.

Ни тебе «Здравствуй», ни капли уважения. Даже страха. Не боится меня. Не боится за сестру. Думает, я вечно буду терпеть его выходки. Но я не добрый самаритянин.

Я понимаю, что он не в курсе похищения Дарины. Только мне поебать. Это не снимает с него вину.

– Верни мой телефон! – требует он у меня, валяясь на койке, которую для него выделил я. В больнице, которую оплатил я. Получая лучшее лечение из возможных. Но беспокоится только о телефоне. – Он мне нужен!

Нужен? Нет блядь. Не телефон тебе нужен, а мозги. Долбанный Страшила из страны Оз.

Понятно, что сотовый нужен для отчёта Дору. Когда информатор долго не выходит на связь… Это плохо для него заканчивается. Дор за это не погладит по головке, а подарит билет в один конец.

Вот только

Я подхватываю его за шкирку, как нашкодившего щенка. Отрываю от койки одним рывком. Ставлю на ноги.

– Ты решил его добить, Художник? – Док, как всегда, пиздит под руку.

А сейчас не лучший момент. Я вовсе не в настроении на «попиздеть». И Док это прекрасно знает. Он лично только что обследовал Дарину. Треснутые рёбра, разбитое лицо, кровоизлияния в глазах. Следы удушения.

– Нахера я тогда его вытаскивал с того света, не пойму? – продолжает Док. – Нет, мне похер, бабки не мои. Но ты мне вот что скажи, если он сдохнет по твоей вине, как ты объяснишь это ей?

Блядь. Сука.

– Не лезь, – рычу на него, и тащу пацана из палаты.

Он семенит за мной, пытаясь оторвать мою руку от больничной кофты. Которая его душит, обвив его шею из-за моей хватки. Но мне насрать. Этот мелкий червь должен увидеть, что сделал с сестрой. Мудила.

– Пусти! Пусти, паскуда! – хрипит он, задыхаясь, но дёргается. Хочет жить, гадёныш. Хочет.

Она тоже хочет. Хочет, чтобы он жил. И это блядь бесит так, что пальцы сводит.

– Ему положен постельный режим, – бросает Док мне в спину, когда я вытаскиваю малолетнего говнюка в коридор.

– Мне похуй, – рычу в ответ и тащу засранца к лифту.

Зашвыриваю его внутрь. Он дёргается к дверям, но я придавливаю его рукой к стене.

– Не дёргайся, – говорю, нажимая на кнопку нужного этажа.

Вообще-то мы могли подняться по лестнице. Но Тиму положен блядский постельный режим. И, как бы я не ненавидел его, я не могу расстраивать Мышку.

– Ты собираешься меня убить? Тебя Дор нанял?

Дор… Меня не ебут дела «фермы». Только её дела. Только она.

А он – это её дело. И она в таком состоянии по его вине. Вине, которую сучонок не понимает. А должен.

Медленно, очень медленно я поворачиваюсь к нему. Смотрю прямо в глаза. Долго. Молча.

Парень тушуется. Его взгляд мечется по лифту в поисках спасения. Но его нет. Есть только я.

Надеюсь, мой мысленный посыл, чтобы он заткнулся, ясен.

Лифт останавливается. Двери разъезжаются. Тим дёргается вперёд, но я хватаю его за горловину больничной пижамы.

– Пусти блядь! – пытается брыкаться он, но мне похуй. – Я убью тебя, ёбаный Уборщик, ясно?

Ясно. Что зря я его не прикончил в том доме. Меньше было бы проблем. Только ей бы не понравилось.

Я толкаю его к окну в палату. В стене коридора огромное прозрачное стекло. За ним – она. Без сознания. С трубками, подключёнными к телу.

На лице гематома, губа разбита.

– Смотри, – рычу я, впечатывая Тима лицом в стекло. – Смотри, что ты сделал с сестрой.

Он дышит рвано. Хватается за бок. Но смотрит. И перестаёт дышать, когда понимает, что на койке, лежит его сестра.

– Дари? – шепчет он.

В глазах пацана набираются слёзы.

– Дар, Дарин, – он сам льнёт к стеклу, прижимаясь к нему ладонями и лбом. – Что с ней? Почему… Почему она здесь?

Я смотрю на него, как на барана. Такой тупой или прикидывается?

– Если… – хриплю я, сглатываю и продолжаю: – Если ещё хоть раз ты влезешь в опасные дела… Я убью тебя.

– Что?.. – блеет он, бледнея.

– Я жалею, что не убил тебя тогда, – я перевожу взгляд на Дарину. – Но она бы расстроилась.

Тим снова смотрит на сестру. А я на него.

– Ты жив только благодаря ей.

– Я… не понимаю… о чём ты говоришь? Я же просто… Я не знал, что так выйдет…

Блядь. Я убью его.

Спокойно, Художник. Успокойся.

Я провожу рукой по лицу.

– Те, кого ты слил Дору, – сиплю я, сдерживаясь, чтобы не достать нож и не прикончить придурка. – Были не очень довольны твоей… работой. Они вычислили тебя. Телефон, адрес, всё. Ты знаешь, для «фермы» это не сложно. Или не знаешь?

Его глаза округляются.

– Знаешь. И понимаешь. Смотри на дело рук своих.

Маленькая мразь. И за что она тебя так любит?

– Я… Я не хотел… Я просто…

– Мне срать на твои мотивы. Ей потом расскажешь – она простит, – киваю на стекло, за которым она. – Я нет.

Тим громко сглатывает, захлёбываясь воздухом. Пытается не плакать. Казаться взрослым. Выходит у него хуёво.

– На Дора ты больше не работаешь, – коротко, но ясно командую я.

– Что? Почему? – Тим распахивает глаза, сжимая бок.

Потому что, если ты продолжишь – я тебя убью.

Его одежда пропитывается алым. Тонкая струйка бежит по его ноге под больничной одеждой. Оставляет на ткани полосу. Блядские швы. Если бы не они, я бы заставил его стоять и смотреть на неё, пока она не очнётся. Сутки, двое, неделю. Насрать.

А он только спрашивает: «Почему».

Однажды я его придушу. Не сдержусь. Но пока что сжимаю зубы и говорю:

– Помни, о чём я тебя предупредил. А теперь вали в палату, пока не сдох.

Я открываю дверь с помощью электронного ключа Дока. Вхожу к ней, забывая о малолетнем придурке. Оставляя его на самого себя. Захочет жить – вернётся в палату. Нет – значит сдохнет под её окном.

Аппарат пищит, отмеряя удары её сердца.

Я беззвучно опускаюсь на стул рядом с ней. Хочу взять её за руку. Тянусь к ней, но останавливаю себя. Впервые мне страшно. Боюсь, что причиню ей боль.

Док сказал, что неизвестно, когда она очнётся. Через час или неделю. Всё зависит только от неё.

Не хочу представлять неделю без её улыбки. Без её светлых глаз.

Если бы я мог, я бы воскресил тех подонков и убивал их снова и снова. Чтобы заставить их пережить всё, через что она прошла. Заставить бояться и ждать смерти. И звать её.

Мои глаза жжёт.

Чёрт.

Это ещё что такое?

Я… плачу?

– Я здесь, – хриплю я и сглатываю густой ком. – Я рядом. Я тебя жду.