Кай

Этот мелкий… гадёныш замахивается на меня подносом.

Удар плашмя по голове не причинит мне вреда. Вот если бы он бил боковиной в шею… Но он слишком наивен. Или глуп. Или и то, и другое.

Я ухмыляюсь, глядя на его бессмысленные потуги. За секунду в голове мелькает миллион вариантов: отбить атаку, уклониться, выбить поднос из его рук и скрутить засранца… Всё это я успею сделать до того, как металл коснётся моих волос.

Но все мысли рассеиваются, когда между нами стеной становится она.

– Остановись немедленно! – впервые слышу, как Мышка повышает голос.

Лёгкие командные, но испуганные нотки – что-то новое. И безумно притягательное.

И Тим застывает. Замораживается, распахнув глаза. С занесённым подносом над головой.

Дара стоит ко мне спиной, расставив руки в стороны. Светлые волосы развеваются. Она вдруг кажется ниже ростом. Не сразу понимаю, что её туфли брошены у двери палаты.

Но самое странное то, что она защищает… меня. МЕНЯ.

В груди щемит от едкой смеси восторга, радости, возбуждения и ещё чёрт побери каких чувств.

Мышка защищает меня. Она меня защищает.

Тим замахивается снова, а потом смотрит на Мышку и… опускает поднос.

– Дари? – голос её брата сиплый, задушенный. – Что ты… как ты… Он тебя не убил? Почему?

– Почему? ПОЧЕМУ? Разве этот вопрос ты должен задать мне, Тим? – она почти рычит.

Настоящая фурия.

Внутри меня всё ликует.

Она встала между нами, чтобы защитить не брата, а меня. Господи, ДА!

– Немедленно возвращайся в палату! – рычит моя девочка.

Как же хочется прямо сейчас притянуть её к себе и вдохнуть запах. Пионы, но с новой ноткой цитруса и корицы. Чтобы запомнить навсегда. Чтобы в любой момент, закрыв глаза, оказаться здесь. С ней. Сейчас.

Её запах – острее. Такой яркий и сочный. Как Новый год. Как праздник пахнет. И я принюхиваюсь, как зверь.

– Но… – пытается возразить её братец, и я смотрю на него.

Наши взгляды сталкиваются. Его глаза бегают с меня на Мышку и обратно.

– Никаких «но», Тим. Немедленно. Слышишь? Пока швы не разошлись.

Она беспокоится о нём. Но и обо мне. Тоже.

Я важен для неё настолько, чтобы встать между мной и её братом. На мою сторону. За меня.

Это чувство, распирающее грудь – счастье? Такое… простое. Не богатство, не слава, не хорошо выполненная работа или удачная выставка. А она. И вот этот вулкан внутри.

Засранец психует, сжимает челюсти, хватается за ходунки и хромает к палате. По битому стеклу.

Я опускаю взгляд. Её ноги, в порванных чулках, среди осколков стекла, на разлитых по плитке препаратах.

Да ёб твою, Мышка! О чём ты думаешь? Точнее о ком.

Она обо мне настолько переживает?

Дарина разворачивается, намереваясь идти за братом. Но я хватаю её за руку и к себе притягиваю.

– Кай, – почти шепчет она, кажется, собираясь меня оттолкнуть.

Поздно, Мышка. Я уже знаю, что кое-что для тебя значу.

Подхватываю её на руки и несу к палате.

– А срач кто убирать будет, а? Художник, – посмеивается Док.

Старый хрен стоит, скрестив руки на груди, прислонившись к стене. Незаметный, как ветошь. Старая ухмыляющаяся ветошь.

– Выставишь мне счёт, – бросаю ему, и заношу свою Мышку в палату. Закрывая за нами дверь ногой.

– Одна возня с тобой, как с ребёнком, – бормочет Док, но дверь закрывается, отрезая нас от его «праведного» брюзжания.

Осторожно опускаю Мышку на стул возле изголовья койки. На которую уже опускает свою подбитую задницу её братец.

– Ты с… с ним? – засранец косит глаза в мою сторону, и переводит взгляд на Мышку.

– Ты задаёшь неправильный вопрос, Тим, – она сердито скрещивает руки на груди. – Правильный вопрос: почему мы до сих пор живы. Особенно ты. Это ты должен спрашивать.

– Дара, я…

– Не перебивай, я не всё сказала, – она строго смотрит на мелкого.

Тот снова бросает на меня злобный взгляд, на который мне насрать. И сжимает губы в линию.

– Ничего не хочешь мне объяснить, Тим?

– Нет, – цедит он, а мне хочется дать ему подзатыльник.

Как он смеет говорить с моей Мышкой в таком тоне?

– Нет? НЕТ? Ты… влез во что-то жуткое, Тим. Опасное. Ты хоть понимаешь, что чудом остался жив?

– Всё было под контролем, Дарин, – мелкий закатывает глаза.

Вот же говнюк. Как выздоровеет, я преподам ему пару уроков манер.

– Под контролем?.. Ты чуть не умер! Ты хоть понимаешь, как я себя чувствовала?!

Мышку колотит мелкая дрожь. Глаза наполнены влагой до краёв. И мне хочется придушить её брата, чтобы перестал заставлять её так нервничать.

– Если бы не этот, – пацан кивает в мою сторону.

Я только скалюсь в ухмылке, прислоняясь к стене. И приподнимаю одну бровь.

Скажи только слово, мелкий. Попробуй. Ты знаешь, что тебя ждёт.

– Всё было бы в порядке, Дарин, – продолжает давить на своё говнюк.

Она уже была бы моей, если бы не он. Я бы не выпускал её из постели несколько дней. Вместо того, чтобы мотаться по городу, сдавать для него кровь и успокаивать её тревогу.

От этих мыслей разыгрывается фантазия. Подбрасывает яркие образы. В кровь примешивается возбуждение, устремляясь в пах.

Чёрт. Немного невовремя.

Я вздыхаю. Подвигаю стул ближе к изножью койки. Усаживаюсь на него так, чтобы моё возбуждение не было слишком очевидным. Чтобы не смущать… её.

Всё потом. Сейчас главное, чтобы Мышка успокоилась.

Взгляд сам опускается к её ступням, которыми она так безрассудно распоряжается.

Перемещаюсь со стула на пол. Присаживаюсь. Ширинка давит на налитый кровью пах. Но я заставляю себя не думать об этом. Сейчас её ноги важнее моего стояка.

Протягиваю к ней руки. Скольжу по левой ноге прямо под платье. К ажурной резинке чулка.

Дарина замирает. Дышать перестаёт. И я тоже.

Тим дёргается в мою сторону, но Мышка останавливает его жестом. И он повинуется.

Кажется, скоро и я буду повиноваться любому её взгляду.

– Вы что тут устроили? – шипит Тим.

– Замолчи, – сухо и чуть хрипло отвечает Дарина.

Поднимаю на неё глаза. Руки замирают на месте, спрашивая разрешения.

Твою мать. Я спрашиваю разрешения, чтобы раздеть девушку…

Когда я превратился в это… в такого… Когда это произошло со мной?

Мышка кивает, не отрывая взгляда от моих рук. Уже снимающих с неё чулок. За ним второй.

Сажусь обратно на стул.

Чёрт, кажется, только что между нами… что-то изменилось. Или это произошло раньше. Но когда?

Наклоняюсь. Беру её за лодыжку и заставляю поднять ногу. Кладу себе на колени.

Блядь. Порезы почти по всей поверхности под пальцами.

Ох, Мышка, Мышка. Ты должна думать в первую очередь о себе, а потом уже о ком-то другом. Даже, если этот кто-то другой – я.

Беру с подноса на тумбочке рядом стерильные марлевые тампоны и антисептик. Смачиваю марлю в растворе под аккомпанемент тягучей тишины. Две пары глаз пялятся на меня.

Я же сосредоточенно промакиваю ранки. Ищу застрявшие осколки, если таковые имеются.

– Ай, – пищит Мышка, когда антисептик начинает щипать.

Я нежно дую на царапины, пока её пальчики не расслабляются. Потом поднимаю взгляд. Смотрю прямо ей в глаза.

Её ресницы трепещут. Щёки становятся нежно-розовыми. Но она не отводит взгляд. Только её грудь начинает вздыматься всё чаще. А пальцы рук впиваются в сиденье стула.

Мне не плевать на твои эмоции, Мышка. Не плевать на тебя. С самого первого дня, как я увидел тебя на той вечеринке. Никогда.

Уголки её губ подрагивают. И она всё же отводит взгляд.

Я еле сдерживаю смех, выдавая тихую усмешку. Накладываю повязку на её ногу. Отпускаю. И протягиваю руку за второй ногой.

Дарина подчиняется без слов.

– Вы что… Ты хоть знаешь кто он, Дара?! – взвинчивается пацан.

Я зажимаю марлю крепче, сдерживаясь, чтобы не рыкнуть на Тима. Антисептик капает мне на брюки. Но я продолжаю обрабатывать мелкие ссадинки, дуть на них, чтобы не щипало. Игнорируя вспышку пубертата.

– Знаю, – отвечает она, и в её голосе слышатся хриплые нотки.

Мой слух напрягается, улавливая сигнал. Сердце начинает стучать мощнее.

– Но и ты знаешь, правда, Тим? – холодно интересуется Мышка.

И снова новые интонации. Со мной она так не говорила. Не была столь холодна. Никогда. И я этому безумно рад.

– Знаю. И не понимаю, какого хера он здесь делает. И почему ты с ним… в этом… наряде, – Тим недовольно кривит лицо.

– Я здесь. – Говорю тихо, но достаточно серьёзно, чтобы он ощутил угрозу. – Есть вопросы – задавай их мне.

– Хорошо. Тебе так тебе. Моя сестра твоя пленница?

Я моргаю один раз. Затем второй. Интересно, с чего он это взял? Почему не предположил, что мы в отношениях? Она хорошо выглядит. На ней ни следа связывания… ну ладно, следы есть, но слабые. Совсем не похоже на пытки. На ней красивое платье, которое так и хочется снять.

– Наши отношения – не твоё дело, Тим, – отрезает Мышка.

И я бы рыкнул на неё за то, что она вмешивается, когда вопрос задан мне. Но… она сказала «наши отношения» и моё сердце сдавило. Воздух в лёгких закончился.

Наши отношения. Она сказала «наши». Не «мои». Не «этого психа». Наши. Блядь. Я сейчас задохнусь прямо здесь, на глазах у этого щенка.

– Нет, – выдыхаю я. Голос хриплый. Чужой. Слишком быстро для отрицания. Слишком медленно для правды. Я даже не уверен, кому я это говорю – ему, ей или себе… – Ещё вопросы?

Мышка поворачивается ко мне, приподнимая бровь. Но я игнорирую это. Пытаюсь игнорировать.

– Почему ты меня не добил? – шипит мелкий змеёныш.

– Случайность, – почти рычу я, большим пальцем поглаживая ногу моей Мышки. В целях успокоения, естественно. Для душевного равновесия. Своего. Её кожа покрывается едва уловимыми мурашками. И у меня внутри всё рвётся от этого вида. От того, что позволяет касаться себя. Не сопротивляется. Практически говорит «да». Только молча.

Дарина вздыхает.

– Ты жив только благодаря ему, Тим. Мог бы поблагодарить.

– О, ну спасибо, конечно, – ехидничает он. – Я здесь только благодаря ему, Дара.

Я накладываю повязку на вторую стопу. Приглаживаю пластырь над пальцами. И бережно опускаю её ногу вниз. Так не хочется отпускать её тонкую лодыжку с выпирающей косточкой. Но я делаю это, и поднимаюсь.

Если останусь здесь ещё ненадолго, то одному богу известно, чем это закончится. Тем, что я придушу безбашенного подростка или тем, что трахну её на его койке. Или у стены. Или…

В пальцах всё ещё живёт тепло её кожи. Ладонь покалывает. Я сжимаю кулак, чтобы сохранить это ощущение.

– Общайтесь, – говорю сухо.

И выхожу, закрывая дверь в палату до щелчка. Но не ухожу. Опираюсь о стену возле двери. Рассматриваю свои порезы на ладони. Кровь почти остановилась. Сжимаю и разжимаю ладонь. Боли не чувствую. Со мной всё по-прежнему. Но мне до жути больно смотреть на её раны.

Слух напрягается, улавливая разговор по ту сторону двери.

– Как ты мог, Тим, – разочарование скользит в голосе моей Мышки.

И мне это не нравится настолько, что зубы скрипят. Её брат – тот, ради кого она жертвует собой, расстраивает её. Придурок.

– Дари, всё было под контролем, правда.

– Тим… – она вздыхает. – Ты понимаешь, во что вляпался? В какой мир влез?

– Понимаю! – ерепенится он. – Мне осточертело видеть, как ты упахиваешься на бесконечных подработках! Я хотел тебе помочь!

– Помочь? – её голос срывается. – Ты привёл меня в опасное место. Но хуже всего то, что ты сам туда влез, Тим! Это ужасно, ты понимаешь? Если бы не ты, то мы бы не оказались в этой ситуации.

«Я хотел тебе помочь».

В груди оседает холод. Я тоже. Только моя помощь выглядит иначе. Я не покупал ей еду – я похитил. Я не работал в три смены – я убивал людей. И при этом я… лучше него? Чище?

– Если бы ты в это не влез, – добавляет она на грани слышимости. Я еле разбираю слова. – То я бы не встретила его… Не знаю ненавидеть мне тебя за это или…

Или? Или что?

Блядь. Почему не слышно?

В груди печёт. Мне нужен воздух.

– Художник, – голос Дока заставляет резко вынырнуть из мыслей и подслушивания.

Выпрямляюсь.

Он подходит ко мне своей привычной походкой. Руки в карманах халата. И ты никогда не знаешь, что может оказаться в одной из них: шприц с чем-то опасным, нож или конфета.

Каждый мой мускул напрягается, в готовности отражать атаку.

– Тут в соседней палате твой друг. Навестишь?

Друг? У меня нет друзей. Только если…

– Кимчи?

Блядь. Аким тут каким боком вообще? Ещё и пациентом, а не посетителем.

– Ага, – кивает Док и лыбится, как сытая гиена. – Потрепала его… жизнь. Или девка. Сам спроси.

Я делаю шаг за ним, но тут же останавливаюсь.

А как же Мышка? Я не оставлю её одну.

Аким подождёт. Он в отключке, ему всё равно. А ей нет. И через секунду она может выйти и не найти меня в коридоре. И решить, что я ушёл. Бросил. Как все. Когда она выйдет, она должна увидеть меня и только меня. А не пустой коридор.

– В другой раз, – бросаю Доку в спину.

– Так и передам ему, когда очнётся. Художник был, но на тебя хуй забил.

«Когда очнётся».

– Он даже не в сознании, – я закатываю глаза и возвращаюсь на своё место.

Ким подождёт. Тем более, он сейчас и говорить не может.

Док скрывается за поворотом коридора, подняв руку в жесте «бывай». А я снова прислушиваюсь. Но голоса настолько тихие, что слов не разобрать. И вдруг Мышка втягивает воздух сквозь зубы.

Чёрт.

Я распахиваю дверь. В два широких шага подлетаю к ней, сразу подхватываю на руки.

– Посещение окончено. Поговорите в другой раз, – я чётко обозначаю границы.

– Мы сами решим, когда и сколько нам общаться с сестрой, – возмущается крысёныш.

– Да, – соглашается моя Мышка. – Поговорим в другой раз. Поехали домой?

Домой…

По спине электрический разряд пропускают. От макушки и до копчика.

Я поворачиваю голову к ней. Смотрю прямо в глаза. Хмурюсь.

Сердце сжимается и обливается кровью. Я не понимаю. Не знаю какой дом она имеет в виду. Но если это мой дом, то я перестану дышать.

– Нам тоже нужно поговорить. Правда? – спрашивает она у меня.

Нет, не спрашивает. Утверждает.

И кладёт ладошку мне на щёку. Глядя прямо в глаза.

Вспышка. Чужой подвал. Рука «отца», занесённая для пощёчины. Я тогда не увернулся. Думал, если приму боль, он оставит меня в покое.

Её пальцы – нежные. Не бьют. Гладят.

Я не дёргаюсь. Не отстраняюсь.

Впервые в жизни чужая рука на моём лице не причиняет боль.