Кай

Дарина смотрит на меня своими огромными глазами и… икает. Громко так. На всю кухню. Прикрывает рот ладошками. Глаза – два огромных блюдца. И снова икает.

Я усмехаюсь, от чего она покрывается красными пятнами. Тянусь к её лбу, но она чуть ли не отпрыгивает от меня вместе со стулом.

Моя пугливая Мышка.

– Иди сюда, – строго велю ей. – Температуру проверю.

– Всё нормально, – она снова икает. – Мне уже лучше. Спасибо!

– Я сам решу лучше тебе или нет. Замри.

Я обхожу стол, а она вправду замирает, прикрывая рот и нос руками. Наклоняюсь к ней. Медленно. Следя за каждым микродвижением. Она зажмуривается, когда мои губы касаются её лба.

Обжигающе горячий.

– Живо в постель, – командую я.

– В… в постель? – заикается она, краснея ещё сильнее. А в глазах полное непонимание, растерянность и паника.

Я наклоняю голову вбок, с интересом рассматривая её испуганные глаза. Она генерирует столько эмоций одновременно, что я не могу не улыбнуться.

– Выздоравливать, – говорю хрипло. – Конечно, мы можем обсудить то, что ты увидела в моей мастерской более подробно.

Ты ведь подумала явно о чём-то другом, верно? О чём-то пошлом… обо мне и о том, как я спускаю на твоё тело, как на ту картину?

– Нет! – панически выдает она, подскакивая со стула. – Выздоравливать, да… Конечно. Я уже иду.

– Жаль, – притворно вздыхаю я. – Мне интересно твоё мнение о той картине, что ты видела. Но мы обсудим это…

Она выбегает из кухни так быстро, что только пятки сверкают.

– …позже, – заканчиваю я, улыбаясь.

Ничего, Мышка. Я научу тебя думать обо мне нечто ещё более пошлое.

Она же не думает, что будет спать в моей постели одна?

Я выбрасываю остатки еды и сломанную вилку.

Потом иду в душ. И, наконец, в спальню.

Она уже лежит на кровати, завёрнутая в одеяло, как гусеница. На боку, спиной ко мне. Делает вид, что спит. Вот только напряжение от неё исходит осязаемыми волнами.

– Подвинься, – говорю я тихо, но так, чтобы не оставалось сомнений – это приказ, а не просьба.

Она не реагирует.

– Или я лягу сверху. Выбирай.

Мышка отползает резко, быстро. Всё так же завёрнутая в свой кокон. Интересно, от кого он должен её защитить? От меня? Или от неё самой?

Я тихо хмыкаю, устраиваясь рядом. Тело после душа горячее, одеяло мне не нужно. Только полотенце на бёдрах развязывается.

Но это мы переживём, правда, Да-ри-на?

Наш тела не соприкасаются, но между ними сантиметры, наполненные электрическим напряжением. Слышу, как бьётся её сердце – быстрыми, глухими ударами, отдающимися в матрас.

Первая крепость пала. Она допустила меня в своё личное пространство.

Теперь это пространство станет общим.

– Сколько тебе лет? – внезапно спрашиваю я.

Вопрос настолько бытовой, невинный, что он сбивает её с толку. Она сглатывает.

– Двадцать, – выдыхает Мышка после паузы.

– А брату?

Она снова молчит, прежде чем ответить.

– Семнадцать.

– Родителей нет.

Констатирую факт. Ведь по ней ясно, что они с братом сироты.

Как и я.

– Нет, – её голос ломается на этом слове. В нём литры горечи.

– Когда их не стало?

– Мне было пятнадцать. ДТП.

В пятнадцать она остаётся с младшим братом. Умудряется выжить. Не сломаться. Не опуститься. Не начать торговать телом.

Она сильная. Это меняет правила игры.

– И ты его вырастила, – констатирую я.

– Да.

– Хорошая девочка, – говорю я серьёзно.

Как она, пройдя через такое дерьмо, умудряется оставаться такой… чистой?

А может быть она такая же как я, просто не знает об этом? Поэтому она мне так интересна? Ну, кроме того, что она охуеть какая горячая.

Я переворачиваюсь на бок, лицом к ней. Моя рука мягко опускается на её плечо.

Дарина вздрагивает. Напрягается вся.

– Не надо, – говорит она. В голосе умоляющие нотки. Но не откровенная мольба.

– Я не спрашивал разрешения, – спокойно отвечаю я. Моя рука лежит неподвижно, просто тяжесть и тепло. – Расслабься. Сегодня я ничего не буду делать.

Ложь, конечно. Но сладкая ложь. Ей нужно хоть какое-то ощущение контроля, даже иллюзорное. И я его дам. Я много чего дам ей.

Моя рука начинает медленно, едва заметно двигаться. Круговые движения. Невзначай.

Деревянные мышцы под моей ладонью постепенно расслабляются. Ей не нравится это, но усталость берёт своё. Тело не может вечно быть в тонусе. Её болезнь против неё. Биология против неё.

Всё против неё.

– Ненавижу, – шепчет она в темноту.

– Знаю, – отвечаю я.

Моя рука скользит ниже, к её талии, всё так же поверх одеяла.

– Это нормально, – продолжаю я. – Только не засыпай с этим чувством. Оно съест тебя изнутри, оставив лишь пустоту. А тебе нельзя исчезать.

Слова вылетают сами. От этого внутри ёкает.

– Я тоже… рос без них, – слова выскакивают из меня, прежде чем я успеваю их остановить.

Идиот. Заткнись.

– Не в пятнадцать. Раньше.

Что я несу? Рассказываю ей о своём прошлом? С чего бы?

Дарина не отвечает. Но перестаёт дышать, чтобы не пропустить ни слова. Изучает меня. Как и я её.

– Без нормальных родителей, – добавляю я, почему-то продолжая откровенничать. Хотя нужно бы заткнуться.

Лежим в тишине. Моя рука теперь лежит неподвижно на её бедре. Она дышит ровно. Не спит, нет. Но её тело уже принимает мое присутствие. Мой вес. Моё тепло.

Вот так… привыкай ко мне. К моим прикосновениям. Тебе понравится быть в моей власти.

Когда она окончательно привыкает, позволяя моей руке гулять по её телу, я опускаю с плеча одеяло. Ненавязчиво, тихо, мягко.

Она снова напрягается, но уже не так как раньше. Почти вяло.

Да, продолжай сопротивляться. Твой разум отвергает меня, но тело – уже нет.

Болезнь ли, усталость, не знаю что именно действует на неё, но Мышка засыпает под моими ласками. В моих руках. И мне так хочется прижать её к себе. Прикусить шею. Коснуться там, где только что оставляло тёплый след дыхание. Услышать стон удовольствия и предвкушения.

Но я только касаюсь пальцами её мокрого лба. Температура падает. И это добрый знак.

Просыпаюсь раньше неё. Одеяло уже наше общее. Мы под ним вдвоём. Только на этот раз не обнажённые. Почти.

Она пахнет мной и своим непередаваемым ароматом. Моё полотенце давно сбежало с бёдер. Явив всему миру и ей уверенный стояк. Который упирается в сочный зад.

Моя рука на её животе, где часто лупит пульс.

Дара просыпается и замирает, осознав, где она и с кем. Но продолжает притворяться спящей. Только напряжённое тело выдаёт её с потрохами.

Я чуть приоткрываю глаза.

– Доверяешь мне? – спрашиваю я, проводя ладонью к её бедру. – Чувствуешь себя в безопасности?

Голос спросонья хрипит. И я замечаю мурашки на её коже. Это от меня? От моей близости или от моего голоса? Или ей холодно? Нет, в спальне тепло, под одеялом жарко. Значит, это от меня.

Я улыбаюсь.

– У меня не осталось на это сил, – тут же парирует она, но уже без прежней уверенности.

Я притягиваю её к себе. Прижимаю её задницу к своему паху плотнее. Пусть чувствует каждый сантиметр моего желания.

Дарина пытается сопротивляться – цепляется за простыни, за край кровати, за мою руку. А потом сдаётся.

После сна границы стираются. Я двигаю руку выше. К её животу. Плоский, мягкий. Она задерживает дыхание.

– Не…

– Молчи, – говорю я мягко. – Тебе не больно.

Да, тебе не больно. Тебе нравится, я же вижу. Чувствую.

Через тонкую ткань чувствую тепло её кожи, ритм дыхания. Потом медленно, миллиметр за миллиметром, начинаю двигать её вверх. К рёбрам.

– Хватит, – она сглатывает, зажмурившись.

– Ты боишься не меня, – шепчу я, наблюдая за её лицом. – Ты боишься, что тебе понравится. Что твоё тело откликнется. И тогда твоя ненависть ко мне потеряет смысл.

Вместо ответа Мышка прикусывает нижнюю губу. Простой, почти бытовой жест, но мой стояк каменеет. Я залипаю на её губах. Пухлых, алых… Сглатываю, вспоминая её вкус. Хочу почувствовать его снова. Остро нуждаюсь в этом…

Чёртово наваждение.

Веду руку выше. Касаюсь её груди. Провожу пальцем по твёрдой вершине.

Да ты же возбуждена, Мышка!

– Вот видишь, – говорю я, и мой голос звучит глубже. Возбуждение, тугое и горячее, наливается в паху ещё сильнее. – Ты уже реагируешь.

Я обхватываю её грудь ладонью. Небольшая, аккуратная, идеально ложится в мою руку. Прямо как в фантазиях.

Она отворачивается. Но не борется. Бороться – значит признать, что это для неё важно. А сдаться… можно притвориться, что это ничего не значит. Что это просто происходит с кем-то другим.

Но я не позволю сбежать от меня.

Я сжимаю чуть сильнее. Пальцем нахожу напряжённый твёрдый участок. Провожу по нему. Она содрогается. Её бедра непроизвольно дёргаются. Предательство тела. Полное и окончательное.

– Твоё тело умнее тебя, – шепчу ей на ухо, касаясь его губами. – Оно знает, кто его хозяин. От кого исходят тепло, еда, безопасность. Даже если мозг сопротивляется. Однажды твой разум устанет кричать. Он сдастся. И тогда останешься только ты. Твоё тело. И я. Тебе будет хорошо со мной, Мышка.

Я бормочу это как мантру. Больше себе, чем ей. Чтобы убедить, что это лишь игра на биологии, а не нечто иное, от чего сжимается всё внутри.

Мои губы касаются её шеи. Температуры нет.

Дарина не отстраняется, а наоборот – покрывается волной мурашек. Её дыхание сбивается.

Моё сердце колотится. В паху ноет. Я хочу её сейчас, грубо и быстро, чтобы стереть эту слабость – этот странный, почти болезненный интерес к её силе, к её истории. Я хочу сломать её прямо сейчас, чтобы доказать себе, что она не особенная. Что она просто тело. Просто жертва. Просто моя… глупость.

Но не могу. Чёрт возьми, НЕ МОГУ. Тело требует грубости, а в голове – её слёзы. Эти ебучие слёзы, которые сводят с ума. Я ненавижу эту слабость в себе. Вырвать бы её с корнем... но я не хочу.

Хочу, чтобы она не притворялась, а по-настоящему обвила мою шею руками. По собственному желанию. По острой нужде во мне рядом и внутри неё.

Я отстраняюсь, оставляя её дрожать от непрожитого желания. Переворачиваюсь на спину, стиснув зубы. Чёрт возьми. Чтобы заслужить её по-настоящему – нужно перестать быть тем, кто я есть. А это единственное, что я умею.

В груди щемит. Зудит всё.

Нужно отвлечься. Срочно. Или я сорвусь.

– Поговорим о твоём брате…