Послезавтра наступило слишком быстро. И одновременно — слишком медленно. Я металась между желанием отменить эту дурацкую встречу и лихорадочным предвкушением, от которого сосало под ложечкой. Два дня я почти не спала: стоило закрыть глаза, как перед ними вставала то сцена в кабинете куратора — широкие плечи, ритмичные движения, Наташины ноги в чулках, — то улыбка Димы, лёгкая, тёплая, обезоруживающая.

Кто из них был там? Дима или его брат? Я перебирала в памяти детали: тот мужчина был жёстким, хищным, сосредоточенным. Дима — расслабленным, игривым. Но они же близнецы. Они одинаковые. И значит, тот, в кабинете, мог быть Лёхой. А мог — и Димой, просто в другом настроении.

От этой мысли внутри всё переворачивалось. Если Дима способен на такую дикую, животную страсть… Если под этой лёгкой улыбкой скрывается тот самый хищник… Что тогда?

— Ты собралась или как? — Катин голос выдернул меня из размышлений. Она сидела на моей кровати, поджав ноги, и с интересом наблюдала, как я в десятый раз перебираю вещи в шкафу.

— Не знаю, что надеть, — честно призналась я.

— Арина, это просто свидание, а не собеседование на работу мечты, — закатила глаза Катя. — Надень то платье, которое на тебе было первого сентября. Ты в нём была офигенная.

— То платье слишком нарядное. Для кофе на Арбате.

— Тем более, — Катя спрыгнула с кровати и подошла к шкафу, решительно отодвигая меня в сторону. — Давай сюда, я сама.

Через полчаса я стояла перед зеркалом в тёмно-синем платье-миди с открытыми плечами, которое Катя где-то откопала в недрах моего гардероба. Волосы распущены, лёгкий макияж, туфли на невысоком каблуке — чтобы не казаться выше, чем есть, но и не чувствовать себя неуверенно рядом с высоким парнем.

— Идеально, — констатировала Катя. — Скромно, но сексуально. Он оближется.

— Кать!

— Что «Кать»? Я правду говорю. Если он после такого на тебя не клюнет — значит, он импотент или голубой.

Я рассмеялась, хотя внутри всё дрожало. Катя умела разрядить обстановку, но страх никуда не девался. Страх и возбуждение перемешались в такой коктейль, что голова шла кругом.

— Дыши глубже, — посоветовала Катя, когда мы спускались вниз. — И помни: ты классная, умная, красивая. Если он этого не оценит — его проблемы.

— Ты со мной поедешь? — жалобно спросила я.

— Нет, — отрезала Катя. — Я не буду торчать в кафе и делать вид, что случайно там оказалась. Это ваше свидание. Иди и получай удовольствие. А завтра мне всё подробно расскажешь.

Мать, увидев меня в прихожей, поджала губы, но промолчала. Видимо, решила, что после первого дня учёбы можно сделать скидку на «студенческие глупости». Или просто устала со мной бороться. Я выскочила за дверь, чувствуя себя почти счастливой.

Кафе называлось «Кофеин» и находилось в одном из арбатских переулков — уютное, с большими окнами, мягкими диванами и запахом свежей выпечки. Я приехала на пятнадцать минут раньше, чтобы успеть собраться с мыслями, заказала себе капучино и уставилась в окно, наблюдая за прохожими.

Он появился ровно в назначенное время — ни минутой раньше, ни минутой позже. Высокий, широкоплечий, в тёмных джинсах и сером свитере крупной вязки, с идеально растрёпанными ветром волосами. Дима. Увидев меня через стекло, он улыбнулся той самой лёгкой, тёплой улыбкой, от которой у меня подпрыгнуло сердце.

— Привет, — сказал он, подходя к столику. — Извини, что не с цветами. Подумал, что это будет слишком пафосно для первого свидания.

— Всё в порядке, — улыбнулась я в ответ. — Присаживайся.

Он сел напротив, и я снова поразилась тому, какие у него глаза — тёмные, глубокие, с длинными ресницами, которые делали взгляд почти бархатным. И запах — свежий, чуть сладковатый, мужской. Тот же самый, что я почувствовала тогда, в аудитории.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказал он, глядя на меня в упор. — Я сначала не узнал тебя. В универе ты кажешься такой… серьёзной. А сейчас — совсем другая.

— Какая? — спросила я, чувствуя, как щёки заливает румянец.

— Настоящая, — просто ответил он. — И очень красивая.

Я не знала, куда деваться от этого комплимента, и уткнулась в чашку с капучино. Дима заказал себе американо, и мы начали говорить.

Он расспрашивал о моей учёбе, о том, почему я выбрала международные отношения, о планах на будущее. Говорил легко, непринуждённо, слушал внимательно, не перебивал. И сам рассказывал — об истфаке, о том, как они с братом переехали в Москву из провинции, как поступили сюда почти случайно.

— Мы близнецы, — объяснил он, когда я спросила о брате. — Лёха — он серьёзный, ответственный. Учится лучше меня. А я так, балбес. — Он усмехнулся. — Но мы очень близки. Наверное, это у всех близнецов так.

— Наверное, — кивнула я, вспоминая ту сцену в кабинете. Лёха или Дима? Если они так близки, то, возможно, и девушек делят…

— Ты чего задумалась? — спросил Дима, наклоняя голову.

— Нет, ничего, — спохватилась я. — Просто интересно, каково это — иметь брата-близнеца. Вас не путают?

— Постоянно, — рассмеялся он. — Особенно девушки. Знаешь, сколько раз ко мне подходили и начинали разговор, который предназначался Лёхе? А он, между прочим, такой же, как я, только в очках и с вечно серьёзной мордой. Но мы научились друг за друга отмазываться.

Он говорил это так легко, так открыто, что я почти забыла о своих подозрениях. Почти.

Мы проговорили больше часа. Кофе давно остыл, но никто не спешил уходить. Дима был идеальным собеседником — внимательным, остроумным, умеющим и слушать, и рассказывать. Он шутил, я смеялась, и постепенно напряжение отпустило. Я начала чувствовать себя с ним почти спокойно.

— Слушай, — сказал он вдруг, глядя на меня с той самой тёплой улыбкой. — А может, прогуляемся? Погода вроде разгулялась. Покажу тебе одно классное место.

— Какое? — спросила я, хотя внутри уже согласилась.

— Секрет, — подмигнул он. — Пойдём — увидишь.

Я допила остывший капучино, и мы вышли из кафе. На улице и правда стало лучше — дождь кончился, сквозь тучи пробивалось бледное солнце, воздух пах осенью и мокрым асфальтом. Дима взял меня за руку, и от этого простого жеста по телу пробежала дрожь.

Мы шли по арбатским переулкам, он рассказывал какие-то забавные истории из студенческой жизни, показывал старые здания, и я почти забыла, где нахожусь. Просто наслаждалась моментом, его голосом, его рукой в моей, этим странным, пьянящим чувством, которое называют «первым свиданием».

— Сюда, — сказал он, сворачивая в какую-то подворотню.

— Здесь? — удивилась я. Подворотня была тёмной, грязной, совсем не подходящей для прогулок.

— Не бойся, — улыбнулся он. — Это проходной двор. Сейчас выйдем на набережную, там и будет то самое место.

Я послушно пошла за ним. Рука в его руке казалась такой маленькой, такой беззащитной. И вдруг в голову ударила мысль: «А что, если это ловушка?». Но сразу же отогнала её. Глупости. Слишком много детективов смотрю.

В проходном дворе было темно, фонарь не горел, и я почти ничего не видела. Только чувствовала его руку, тянущую меня вперёд. И вдруг — резкая боль в затылке, вспышка перед глазами, и темнота.

Сознание возвращалось медленно, толчками. Сначала слух: где-то далеко гудит что-то, похожее на вентиляцию. Потом обоняние: запах — чистый, стерильный, с примесью чего-то сладковатого, почти приторного. Потом тело: я лежу на чём-то очень мягком, очень удобном, и я… голая.

Глаза распахнулись резко, от ужаса.

Я лежала на огромной кровати под балдахином из тяжёлой тёмной ткани. Постельное бельё — шёлковое, чёрное, приятно холодило кожу. Надо мной нависал потолок. Зеркальный. Я видела в нём своё отражение — бледную девушку с распущенными светлыми волосами, раскинувшуюся на чёрных простынях. Совершенно голую.

Сердце заколотилось где-то в горле. Я резко села, зарываясь руками в простыни, пытаясь прикрыться. Комната, в которой я оказалась, была… шикарной. Огромная кровать занимала центральное место. Вдоль стен — изящные тумбы, комоды из тёмного дерева, тяжёлые портьеры на окнах (окна? есть ли здесь окна?). Пол устилал пушистый ковёр, в котором утопали ноги. Горел мягкий, приглушённый свет — откуда он исходил, я не поняла.

Но самое страшное было не в этом. Самое страшное было на стене напротив кровати.

Целая коллекция. На крючках, на полочках, в открытых ящиках комода. Наручники — кожаные, металлические, с цепочками и без. Плетки — разных размеров, от маленьких, почти игрушечных, до вполне серьёзных. Зажимы для сосков, соединённые цепочкой. Страпоны. Фаллоимитаторы — всех цветов и размеров. Вибраторы. Анальные пробки. Верёвки — аккуратно смотанные, разноцветные. Кляпы — кожаные шары, резиновые «косточки», даже один с дырочками для дыхания.

Я смотрела на это всё и не могла пошевелиться. Мысли путались, сердце билось где-то в ушах, заглушая все звуки. Где я? Как я здесь оказалась? Дима… Дима привёл меня в тот проходной двор, а потом…

Потом удар. И темнота.

Значит, это был он. Он меня похитил. Этот милый, обаятельный парень, с которым я пила кофе и смеялась над его шутками, — похититель. И комната, в которой я оказалась, — тюрьма. Очень дорогая, шикарная, но тюрьма. С игрушками для пыток.

Я вскочила с кровати, заметалась по комнате. Где дверь? Вот она — тяжёлая, деревянная, без ручки. Я налетела на неё, заколотила кулаками.

— Выпустите меня! — закричала я. — Немедленно выпустите!

Тишина. Только гул вентиляции где-то над головой.

Я прижалась ухом к двери, пытаясь услышать хоть что-то. Ни звука. Тогда я бросилась к стенам — может, есть окно? Но портьеры скрывали не окна, а глухую стену с искусственной подсветкой, имитирующей солнечный свет.

— Боже, боже, боже… — шептала я, чувствуя, как паника затапливает сознание.

Я снова посмотрела на стену с игрушками. Они были разложены с пугающей аккуратностью, как в музее или в дорогом секс-шопе. Кто-то явно готовился. Кто-то явно знал, что я здесь окажусь.

Дима. Или его брат. Или они оба.

От этой мысли внутри всё оборвалось. Я вспомнила их разговор в кафе: «Мы близнецы. Мы очень близки». Вспомнила сцену в кабинете куратора — двое? Нет, там был один мужчина и Наташа. Но если они близки… если они всё делят…

Я снова заметалась по комнате, ища хоть что-то, что могло бы стать оружием или инструментом для побега. Но комната была идеально безопасной — никаких острых предметов, никаких тяжёлых вещей, которые можно было бы использовать как молоток. Только мягкая мебель, шёлковые простыни и стена с игрушками, от одного взгляда на которую внутри всё сжималось от ужаса.

Я подошла к комоду, где лежали игрушки. Руки дрожали, когда я протянула их к наручникам — кожаным, мягким, с подкладкой из овчины. Дорогие. Всё здесь было дорогим, продуманным, качественным.

Значит, меня готовили. Знали, что привезут сюда. И готовили это место специально для меня.

— За что? — прошептала я в пустоту. — Что я вам сделала?

Ответа не было.

Я отошла от комода, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Села на край кровати, обхватила себя руками, пытаясь согреться, хотя в комнате было тепло. В зеркальном потолке я видела своё отражение — жалкое, испуганное, голое.

Голое. Меня раздели. Пока я была без сознания, меня раздели догола. Кто-то прикасался ко мне, снимал одежду, укладывал на эту кровать. И я ничего не помнила. От этой мысли стало ещё страшнее.

Сколько я была без сознания? Час? День? Неделю? Часы на стене были — стильные, электронные, но показывали 19:47. Вечер. Значит, прошло несколько часов. Мы встретились в четыре, гуляли около часа, потом этот проходной двор… Где-то шесть-семь вечера. Сейчас почти восемь. Два часа. Всего два часа, а моя жизнь превратилась в кошмар.

Я снова вскочила, подбежала к двери, заколотила с новой силой.

— Выпустите меня! Пожалуйста! Кто-нибудь!

Тишина.

Я била до тех пор, пока кулаки не заболели, пока не сорвала голос. Потом сползла по двери на пол, свернулась в клубок и заплакала. Слёзы текли по щекам, падали на грудь, на колени, на пушистый ковёр. Я плакала от страха, от отчаяния, от непонимания того, что происходит.

И вдруг услышала звук. Щелчок. Где-то сбоку.

Я замерла, перестав дышать. В стене, рядом с кроватью, бесшумно открылась панель. Оттуда, словно в дорогом отеле, выехал поднос. На подносе — тарелка с едой: запечённая рыба, овощи, рис. Бокал с водой. Бокал с красным вином. Серебряные приборы.

Я смотрела на это как на чудо. Еда. Меня кормят. Значит, меня не собираются убивать сразу. Значит, у меня есть время.

Я подползла к подносу на коленях, всё ещё прикрываясь руками, хотя в комнате никого не было. Руки тряслись, когда я взяла бокал с водой и жадно выпила. Горло саднило от крика, вода показалась невероятно вкусной.

Потом я посмотрела на еду. Она выглядела аппетитно, пахла вкусно. Но есть ли там что-то? Снотворное? Наркотики?

Я замерла, глядя на рыбу, и вдруг поняла: если бы они хотели меня накачать, они бы сделали это сразу. Им не нужно подмешивать что-то в еду — я и так в ловушке. И если меня кормят, значит, хотят, чтобы я была в хорошей форме. Для чего-то.

Для того, что висело на той стене.

Я снова посмотрела на коллекцию игрушек, и внутри всё похолодело. Есть расхотелось мгновенно. Я отодвинула поднос, снова свернулась в клубок и замерла, глядя на дверь.

Что будет дальше? Когда они придут? Кто они — Дима, Лёха или оба сразу? И что они со мной сделают?

В зеркальном потолке я видела себя — маленькую, голую, беззащитную. И вдруг, сквозь страх, пробилась странная, пугающая мысль: а что, если то, что я увидела в кабинете куратора, — это только начало? Что, если меня ждёт не просто насилие, а что-то большее? Что-то, от чего кровь стынет в жилах и одновременно закипает внизу живота?

Я затрясла головой, отгоняя эту мысль. Нет. Нельзя. Это ужасно. Это чудовищно. Я должна думать о побеге, а не о…

Но тело не слушалось. Оно помнило ту сцену — широкие плечи, ритмичные движения, Наташины ноги в чулках, обхватывающие мужскую талию. Оно помнило, как от этого зрелища внутри разливался жар. И сейчас, лёжа на этой кровати, голая, беззащитная, перед стеной с игрушками, я чувствовала тот же жар.

Это было безумие. Чистое безумие. Но отрицать это было невозможно.

Я закрыла глаза и прислушалась к себе. Страх никуда не делся — он был здесь, тяжёлый, липкий, сковывающий движения. Но под ним, глубже, пульсировало что-то другое. Любопытство. Ожидание. И да, возбуждение.

— Что со мной не так? — прошептала я в пустоту.

Ответа не было. Только тихий гул вентиляции и моё собственное дыхание, слишком частое, слишком прерывистое.

Я не знала, сколько прошло времени. Может, час, может, два. Я сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела на дверь. Еда на подносе остыла. Вино осталось нетронутым.

И вдруг дверь открылась.