Неделя после того разговора в джакузи пролетела как один долгий, тягучий сон. Я почти не выходила из комнаты — не потому что меня запирали, а потому что не хотела. Здесь, в этом странном доме посреди леса, с двумя мужчинами, которые одновременно были моими тюремщиками и моими спасителями, я чувствовала себя… в безопасности. Впервые за долгое время.

Лёха и Дима окружили меня заботой, от которой я сначала отвыкла, а потом начала принимать как должное. Они приносили еду, делали чай, кутали в пледы, когда я мёрзла, хотя в доме было тепло. Они развлекали меня разговорами, рассказами о своём детстве в детдоме, о том, как выживали на улице, как попали к приёмному отцу, который сделал из них то, чем они стали.

— Мы не сразу стали такими, — говорил Дима, лёжа рядом со мной на кровати и перебирая мои волосы. — Сначала мы просто хотели выжить. Потом — стать сильными. А потом… Потом мы перестали задавать вопросы.

— А сейчас?

— Сейчас мы хотим быть с тобой, — ответил Лёха с другой стороны. — И чтобы ты была счастлива.

— Счастлива? — я горько усмехнулась. — После всего, что было? Это возможно?

— Всё возможно, — сказал Дима. — Если захотеть.

Я хотела. Очень хотела. Но внутри сидел холодный ком страха и обиды, который не давал дышать полной грудью. Мысли об отце возвращались снова и снова, как заезженная пластинка: «Можете убивать, мне плевать». Эти слова въелись в подкорку, отравляли каждую минуту покоя.

— Я не знаю, как жить дальше, — призналась я однажды вечером. Мы сидели у камина — в доме оказался и камин, настоящий, с живым огнём. Я смотрела на языки пламени и чувствовала, как слёзы текут по щекам. — Он сказал, что я могу сдохнуть. Родной отец. Как после этого вообще хотеть жить?

Лёха взял мою руку, сжал в своей ладони.

— Ты хочешь жить не для него. Ты хочешь жить для себя. И для нас.

— А если я не знаю, как?

— Научим, — просто ответил Дима. — Будем учить каждый день, пока не получится.

Я посмотрела на них — на два обеспокоенных лица, на две пары тёмных глаз, в которых светилась такая искренняя тревога, что у меня перехватило дыхание.

— Почему вы? — спросила я шёпотом. — Почему именно вы двое? Из всех людей на свете…

— Судьба, — пожал плечами Лёха. — Или случай. Какая разница? Главное, что мы есть друг у друга.

— Но я не просила об этом.

— Мы тоже не просили. Но так вышло. И теперь мы не отпустим тебя. Никогда.

Я закрыла глаза и позволила себе поверить. Хотя бы на минуту. Хотя бы здесь, у камина, в кольце их рук.

На следующий день они устроили мне экскурсию по дому. Оказалось, что это не просто «дом в лесу», а целый комплекс: два этажа, подвал (тот самый, где меня держали в первую ночь), мансарда, баня, даже небольшой спортзал. Всё было обставлено с дорогим минимализмом — видимо, вкус отца близнецов.

— Это наше убежище, — объяснял Дима, ведя меня по коридору. — На случай, если придётся скрываться. Здесь мы можем жить месяцами, ни в чём не нуждаясь.

— И часто вы тут скрываетесь?

— Бывало. Раньше чаще. Сейчас реже.

Мы зашли в комнату, которую они называли «библиотекой». Книги здесь действительно были — стеллажи до потолка, заставленные томами. Я прошлась вдоль, читая корешки: классика, история, психология, даже несколько любовных романов.

— Это для тебя, — сказал Лёха, заметив мой взгляд. — Мы подумали, тебе может быть скучно без дела. Выбирай любые.

Я взяла с полки томик Цветаевой и прижала к груди. Мелочь, а приятно. Они думали обо мне. Заботились. Даже когда меня не было рядом.

— Спасибо, — сказала я тихо.

— Не за что, — ответили они хором.

Вечером мы снова сидели у камина. Я читала вслух стихи, они слушали, и в этом было что-то такое домашнее, уютное, что у меня щемило сердце. Неужели так бывает? Неужели я могу это иметь?

— Арина, — позвал Дима, когда я закрыла книгу. — Мы хотим тебе кое-что предложить.

— Что?

— Мы тут подумали… — начал Лёха. — Ты не хочешь… ну, начать новую жизнь? Прямо здесь? С нами?

— В смысле?

— В смысле — остаться. Насовсем. Не как пленница, а как… как часть нас. Как наша женщина.

Я замерла, глядя на них. Они смотрели серьёзно, без тени улыбки.

— Вы предлагаете мне… жить с вами? Добровольно?

— Да.

— А что скажет ваш отец? Он же хочет меня убить.

— Мы с ним разберёмся, — жёстко сказал Лёха. — Он не будет указывать, как нам жить.

— А мой отец?

— А твоего отца мы заставим пожалеть о каждом его слове, — добавил Дима. — Если ты захочешь.

Я молчала, обдумывая. Остаться здесь. В лесу. С двумя мужчинами, которые похитили меня, мучили, а теперь предлагают любовь и защиту. Безумие. Чистое безумие.

Но другого выбора у меня не было. Да и хотела ли я другого?

— Да, — сказала я, и это слово вырвалось само. — Да, я остаюсь.

Они выдохнули одновременно — будто боялись, что я откажусь. А потом набросились на меня с объятиями, поцелуями, смехом. И я смеялась вместе с ними, впервые за долгое время чувствуя, что жизнь продолжается. Что она может быть разной. И что даже в самой тёмной ночи есть место для света.

Ночью мы занимались любовью. Медленно, нежно, почти благоговейно. Они ласкали меня так, будто я была сделана из хрусталя, будто боялись разбить. А я отдавалась им полностью, без остатка, чувствуя, как тают последние льдинки страха в моей душе.

— Мы любим тебя, — шептал Дима, входя в меня.

— Ты наша, — вторил Лёха, целуя мои плечи.

— Навсегда, — выдохнула я в ответ.

И это было правдой.

После, когда мы лежали втроём, мокрые и обессиленные, я смотрела в потолок и вдруг поняла: я хочу жить. Не существовать, не выживать, а именно жить — со всеми красками, эмоциями, радостями и горестями. Хочу просыпаться рядом с ними, пить утренний кофе, читать книги у камина, гулять по лесу, спорить и мириться, любить и быть любимой.

— Я хочу жить, — сказала я вслух.

Они повернули головы, посмотрели на меня с улыбкой.

— Мы знаем, — ответил Лёха. — Мы поможем.

— Обещаете?

— Обещаем.

Я закрыла глаза и провалилась в сон — спокойный, глубокий, без кошмаров. Впервые за много дней.

Утро встретило меня солнцем, пробивающимся сквозь шторы, и запахом свежесваренного кофе. Я потянулась в постели — одна. Но на тумбочке лежала записка:

«Мы ненадолго уехали по делам. Вернёмся вечером. Завтрак на кухне. Целую. Твои близнецы».

Я улыбнулась, прижимая записку к груди. «Твои близнецы». Как это звучало. Как это грело.

Встав с кровати, я накинула халат и побрела на кухню. Там действительно ждал завтрак: яичница, тосты, свежие фрукты и огромная кружка кофе. Я ела и смотрела в окно на лес, начинающий желтеть. Скоро осень вступит в полную силу, потом зима, весна… А я буду здесь. С ними.

И от этой мысли внутри разливалось тепло.

Весь день я бродила по дому, изучая каждый уголок. Нашла старый альбом с фотографиями — близнецы в детстве, в подростковом возрасте, уже взрослые. Такие разные и такие одинаковые одновременно. На некоторых снимках были другие люди — видимо, их приёмный отец, какие-то мужчины в камуфляже, женщины с холодными глазами.

Я листала альбом и думала о том, какая у них была жизнь. Трудная, жестокая, полная потерь. И как им удалось сохранить в себе способность любить? Или это только со мной?

К вечеру я устала и прилегла на диван в гостиной, включив телевизор. Мелькали новости, какие-то ток-шоу, музыкальные клипы. И вдруг — знакомое лицо на экране.

Отец.

Я села, прибавила звук. Он давал интервью какому-то каналу, говорил о строительстве, об инвестициях, о планах на будущее. Улыбался своей обычной дежурной улыбкой, отвечал на вопросы. И ни тени беспокойства на лице. Ни намёка на то, что его дочь пропала, что её похитили, что ей угрожает смерть.

— А как ваша семья? — спросила журналистка. — Дети? Супруга?

— Всё прекрасно, — ответил отец. — Семья — моя главная опора. Старшая дочь учится в МГИМО, младшие — в школе. Жена занимается благотворительностью. Мы счастливы.

Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Он врёт. Он счастлив. Ему плевать, что со мной. Я для него не существую.

Руки сжались в кулаки. Я хотела разбить телевизор, разорвать его в клочья, заставить его страдать так же, как страдала я. Но вместо этого просто выключила звук и откинулась на диван, глядя в потолок.

Вернулись близнецы, когда уже стемнело. Они вошли в гостиную и сразу увидели моё лицо.

— Что случилось? — спросил Лёха, подходя ближе.

Я молча указала на телевизор. Дима включил звук, посмотрел запись, перемотал, послушал. Потом выключил.

— Мы знаем, — тихо сказал он. — Мы видели в машине по дороге.

— Он счастлив, — голос мой дрогнул. — Ему плевать.

— Значит, мы сделаем так, чтобы ему стало не плевать, — жёстко сказал Лёха. — Мы уже начали.

— Что?

— Кое-какие шаги. Информацию собираем. Скоро он почувствует, что теряет контроль. А потом начнёт терять всё остальное.

Я смотрела на них и чувствовала, как ярость понемногу утихает, сменяясь чем-то другим. Благодарностью. Любовью. Желанием быть с ними в этом до конца.

— Я хочу помочь, — сказала я. — Хочу участвовать.

— Ты уверена?

— Да. Это мой отец. Моя месть.

Они переглянулись, потом кивнули.

— Хорошо. Тогда начнём завтра. А сегодня…

— А сегодня я хочу просто быть с вами, — перебила я. — Забыть обо всём. Хотя бы на ночь.

Дима улыбнулся и протянул руку.

— Иди к нам.

Я встала и шагнула в их объятия. И в этот момент поняла окончательно: я дома. Там, где меня любят. Там, где я нужна. Там, где я хочу быть.

Всё остальное — потом. А сейчас — только мы. Только они. Только любовь.