— Арина, — голос матери, металлический и чёткий, как лезвие ножа для фруктов, разрезал утреннюю тишину, долетев из кухни сквозь ароматы свежезаваренного эспрессо и горячих круассанов. — Иди завтракать. Всё остынет.
Я уже стояла в прихожей, похожей на холл небольшого, но претенциозного отеля — мрамор, хрустальная люстра, зеркало в позолоченной раме, в котором отражалась взволнованная девчонка в слишком нарядном для первого учебного дня платье. Всё это мамино видение «приличного дома». Моё же видение упиралось в розовую кожаную сумку от Chanel, подарок на восемнадцатилетие, которую я сейчас лихорадочно набивала последними мелочами: паспортом, зарядкой, новой помадой оттенка nude, которая, как я надеялась, делала меня старше и серьезнее.
— Я не буду завтракать, — на ходу крикнула я в сторону кухни, стараясь, чтобы голос прозвучал твёрдо, а не визгливо. — Опоздаю!
Это была первая, самая маленькая и самая ежедневная битва за собственное право дышать, как я хочу. Завтрак под присмотром матери всегда напоминал дипломатические переговоры, где каждое движение вилкой анализировалось, а каждое неосторожное слово — разбиралось на составляющие. «Ты похудела? Не надо этих диет. Почему такие тени? Тебе не идёт. Костя звонил вчера, почему не перезвонила?» Костя — сын папиного делового партнёра, эталон «правильного мальчика» с будущим в нефтяной или газовой скважине. Моя персональная обуза.
Не дожидаясь, пока начнётся знакомая, отточенная годами истерика — не крик, нет, мама не кричала никогда, это были ледяные, точные уколы, от которых кровь стыла в жилах, — я рывком открыла тяжёлую дубовую дверь и выскользнула наружу, на палладиум.
Трепетное сентябрьское утро обняло меня тёплым, чуть спёртым воздухом. Осень даже не думала вступать в свои права, лишь где-то на самом краю сознания витал едва уловимый горьковатый запах увядающей листвы, далёкий и нереальный. Третье сентября было похоже на затянувшийся августовский зной — солнце висело в блёклом, выцветшем от жары небе, воздух над асфальтом дрожал, и отовсюду неслось стрекотание последних цикад. Барвиха в этот час дышала ленивой, дорогой жизнью. За высокими заборами у особняков молча дежурили чёрные «Гелендвагены» с тонированными стёклами, из открытых ворот одного из домов выползал, урча низким босиком, низкий серебристый «Астон-Мартин». Мир, отлитый в золоте и стали.
Мой собственный кусочек этой сказки стоял у подъезда, сверкая глянцевым бокам. Розовый «Мини Купер», не просто машина, а манифест. Подарок от отца за поступление в МГИМО. «Пусть дочка ездит с комфортом, но без выпендрежа», — сказал он тогда, а в его глазах читалось: «Пусть все видят, что у неё всё хорошо, но не слишком». Розовый цвет выбрала я сама, наперекор его сдержанному «может, чёрный?». Это был мой бунт в рамках дозволенного. Я нажала на брелок, машина откликнулась весёлым, коротким гудком и мигнула фарами, будто подмигивая. Сев в салон, пахнущий кожей и моей же любимой туалетной водой с нотками груши, я на секунду закрыла глаза. Здесь было моё царство. Здесь играло моё радио, валялись мои сиротские серёжки на полочке, лежала замусоленная книжка стихов Цветаевой, которую я не решалась показать даже подругам.
Завела двигатель, и мягкое рычание наполнило салон. Выруливая с охраняемой территории нашего посёлка и кивая знакомому охраннику Вадиму, я почувствовала привычный, сладкий привкус свободы. Он был всегда с примесью страха — а справлюсь ли, а вдруг что, — но сегодня страх почти не чувствовался. Его перебивало ликующее, подростковое возбуждение. Начинался второй курс. Весь первый я была «той девочкой с водителем», сидела на заднем сиденье папиного мерседеса, пока Сергей Петрович, молчаливый и непроницаемый, отвозил меня к метро. Это было унизительно. Как будто я не взрослая, не самостоятельная, а кукла, которую перевозят с места на место. Теперь же я сама рассекала по загруженным столичным дорогам на своей розовой малышке, сама проклинала пробки на Садовом, и сама выбирала, куда свернуть.
Включила радио — гремел какой-то зажигательный поп-хит. Я подпевала, отбивая ритм пальцами по рулю, ловя своё отражение в зеркале заднего вида: разлетающиеся светлые волосы, чуть слишком яркие из-за волнения глаза, упрямо поджатые губы. Восемнадцать. Казалось, весь мир должен лежать у моих ног, но пока что он лежал за окном автомобиля — шумный, бешеный, чуждый и бесконечно манящий. МГИМО было моим пропуском в этот мир, тем единственным, что я выбрала сама, отстояла в тихой, но ожесточённой войне с родителями, мечтавшими о «более прикладном» экономическом факультете где-нибудь в Вышке. Международные отношения, политология, языки — вот что гнало кровь быстрее по жилам. Вот где я чувствовала себя на своём месте, а не просто дочерью успешного строительного магната Артёма Соколова.
Пробка на Ленинском проспекте заставила замедлиться. Я наблюдала, как люди спешат на работу, как снуют курьеры, как старушка у метро продаёт астры. Их жизнь казалась такой простой и такой сложной одновременно. У меня же всё было распланировано: учёба, затем, возможно, стажировка в какой-нибудь иностранной компании, которую подберёт папа, замужество за «достойным» молодым человеком вроде Кости… Мысль застряла в горле комом. Нет. Не сейчас. Сегодня я была просто студенткой Ариной, с лёгким макияжем, новым платьем и безумным желанием, чтобы этот день никогда не кончался.
Мой телефон завибрировал в сумке. Мама. Я проигнорировала. Затем пришло сообщение: «Вечером жду дома. Обсудим твои планы на семестр». Без смайлика. Точка. Это был не просьба, а приказ.
Я вздохнула, глядя на бесконечную ленту машин впереди. Моя розовая свобода оказалась в стальной ловушке. Но всё равно это была моя ловушка. Моя машина, моя музыка, мой путь. Набравшись смелости, я прибавила громкости, и салон наполнился мощными гитарными риффами. Сегодня будет хороший день. Должен был быть.
Пока я стояла, разглядывая витрину огромного книжного, где на самом видном месте красовался монументальный труд какого-то политолога, мой взгляд поймал отражение в боковом стекле. Не своё. Напротив, в соседней полосе, в такой же пробке, стоял чёрный внедорожник. Не гламурный «Гелендваген», а что-то более брутальное, похожее на «Тойоту Ленд Крузер», но переделанную, с дополнительными фарами на крыше и колёсами, на которых, казалось, не страшна никакая бездорожье. Стекла были тонированы почти чёрным, но водительское слегка приоткрыто. И там, в этой узкой щели, я увидела профиль. Мужской. Резкий, с чёткой линией скулы, тёмными волосами, коротко стриженными. Он что-то говорил, вероятно, по телефону, и его лицо казалось сосредоточенным и… жёстким. Не злым, а именно жёстким, будто высеченным из гранита. На его левой руке, лежавшей на руле, мелькнуло что-то серебряное — массивный перстень или браслет.
Внезапно он повернул голову, и его взгляд, казалось, скользнул прямо по мне. Через два стекла, поток машин и утреннюю дымку. У меня ёкнуло внутри. Это был не взгляд любопытства или интереса. Это был быстрый, оценивающий, сканирующий взгляд. Как будто он не человека увидел, а объект. Я резко отвернулась, чувствуя, как по щекам разливается глупый румянец. «Придуриваешься, Арина», — мысленно отругала себя. «Парень в большой машине, каких тысячи».
Когда я осмелилась снова взглянуть, окно внедорожника было уже поднято, а машина, ловко извернувшись, перестроилась и стала пробиваться по выделенной полосе, быстро исчезая вдали. Я осталась в своей пробке, с внезапно участившимся сердцебиением и странным, непонятным осадком. Будто в мой идеально выстроенный, розовый мирок на минуту заглянуло что-то другое. Что-то тёмное, непредсказуемое и пугающе притягательное.
Но светофор сменился на зелёный, машины позади нетерпеливо сигналили, и я рванула вперёд, к университету, к своей правильной, предопределённой жизни. Тусклое воспоминание о резком профиле и серебряной вспышке на руке быстро растворилось в предвкушении новой встречи с друзьями, лекциями, этим кипящим котлом студенческой жизни. Впереди был целый день, целый семестр, целая жизнь. А этот случайный взгляд в пробке — просто мимолётный эпизод, не стоящий внимания.
Как же я тогда ошибалась.
Мой розовый «Мини» протиснулся на последнее свободное место на переполненной университетской парковке, едва не задев зеркалом соседний потрёпанный «Форд». Сердце отчаянно колотилось — я всегда нервничала при парковке, особенно под прицелом взглядов других студентов. Вот он, МГИМО. Не просто здание, а целая вселенная из красного кирпича, строгих колонн и витающей в воздухе ауры элитарности и амбиций. Воздух здесь пах иначе, чем в Барвихе: не свежескошенной газонной травой и деньгами, а кофе из автомата, старой бумагой из библиотеки, дорогими духами студенток и едва уловимым запахом беспокойства — тем самым, что возникает перед сессией, только здесь он был фоновым, постоянным.
Выключив двигатель, я ещё секунду посидела в тишине, глядя на кипящую жизнь вокруг. Студенты группами и поодиночке стекались к главному входу, смеялись, обнимались, листали последние страницы конспектов. Здесь я была не Ариной Соколовой, дочерью такого-то, а просто Ариной. Одной из многих. И это было пьяняще.
Я поправила платье, набрала в лёгкие воздух и вышла из машины. Тёплый ветерок сразу же поиграл полами моего лёгкого пальто. Только я направилась к входу, как услышала знакомый, звонкий голос:
— Соколова! Да ты блистаешь, как новенький пятак!
Это была Катя. Катерина Зимина, моя соседка по аудитории и, пожалуй, самая близкая подруга за первый курс. Она вынырнула из толпы, стремительная и яркая, как птица колибри. Катя была полной моей противоположностью — тёмные короткие волосы, острые черты лица, глаза, всегда горевшие ехидным огоньком. Она не из моих кругов, её родители — учёные-физики, и она говорила, что поступила сюда исключительно из «спортивного интереса» и чтобы «изучать повадки местной фауны», под которой явно подразумевала и меня в том числе.
— Замолчи, — рассмеялась я, и мы сошлись в объятиях, лёгких, порывистых, пахнущих её любимым цитрусовым парфюмом. — Сама-то выглядишь так, будто провела лето не на даче с учебниками по политологии, а в каком-нибудь воркшопе для шпионов.
— Так и есть, — парировала она, отстраняясь и оглядывая меня с головы до ног. — Осваивала искусство незаметного исчезновения с неинтересных свиданий. О, я вижу новую сумку! Мать твоя, конечно, одобрила этот розовый апокалипсис?
— Она предпочла бы кожаный дипломат, — вздохнула я, и мы, сцепившись под руки, пошли к ступеням главного входа.
— Матери всегда предпочитают скучное, — философски заметила Катя. — Это закон природы. Смотри-ка, наша богиня красоты и процветания уже тут.
У подножия колонн, эффектно прислонившись к одной из них, стояла Полина. Полина Гордеева. Если я и Катя были из разных миров, то Полина была с другой планеты. Длинные, цвета воронова крыла волосы, идеальная, будто фарфоровая, кожа, безупречный стиль — сегодня на ней был элегантный блейзер с закатанными рукавами и прямые брюки. Дочь крупного чиновника из мэрии, она с первого курса вела себя с невозмутимостью будущего посла. Её улыбка была всегда корректной, а взгляд — оценивающим.
— Девочки, — произнесла она, и её голос, низкий и бархатистый, будто обволакивал. — Наконец-то. Я начала скучать по этому цирку.
Мы обменялись с ней воздушными поцелуями в щёки, осторожные, чтобы не смазать макияж.
— Цирк только начинается, — сказала Катя. — Говорят, на втором курсе Борис Леонидович будет читать лекции по истории дипломатии в семь утра. Чтобы отсеять слабых духом.
— Борис Леонидович сам засыпает в девять вечера, — без тени улыбки заметила Полина. — Это фейк. А вот то, что нам всем нужно определиться со вторым языком — правда. Арина, ты так и останешься на французском?
— Да, — кивнула я. — Хотя отец говорит, что китайский практичнее.
— Всё, что говорит твой отец, практичнее, но не факт, что интереснее, — встряла Катя. — Я подалась в арабский. Решила, что, если всё рухнет, буду читать заклинания с правильной интонацией.
Мы, смеясь вошли в прохладный, шумящий гулкой акустикой вестибюль. Здесь пахло стариной, мелом и энергией сотен молодых жизней. Со всех сторон доносились обрывки разговоров:
— …третья группа, аудитория 407…
— …ты видел нового парня на истфаке? Высокий, в серой толстовке…
— …обещали, что учебники выдадут сегодня, а их опять нет…
— …этот реферат я просто спёр из старой работы Кафки, никто не заметит…
Наше трио привлекало внимание. Полина — своим холодным лоском, Катя — неукротимой энергией, я — вероятно, этим глупым сиянием первокурсницы, которое всё ещё не выветрилось. Мы протиснулись к расписанию, висевшему на огромной доске объявлений.
— Первая пара — международное право, Лебедев, — прочитала Полина. — Будет мучить вопросами по летней практике. Арина, ты же, кажется, проходила её в папиной компании?
Меня слегка покоробило. Да, я провела месяц, делая вид, что разбираю документы в отделе внешнеэкономических связей «Сокол-Строй». На самом деле я пила капучино и пыталась читать Сартра в оригинале, пока сотрудники смотрели на меня как на дорогую интерьерную куклу.
— Да, — коротко ответила я. — Скучно было до ужаса.
— Зато строчка в резюме, — сказала Полина, и в её голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая нота… зависти? Нет, скорее, понимания правил игры, в которые мы все были втянуты.
— А я всё лето работала официанткой в той кофейне у метро, — с гордостью заявила Катя. — Теперь я знаю всё о том, как делать латте-арт в виде дурацких сердечек и уворачиваться от заигрываний менеджеров среднего звена. Это вам не какое-нибудь там «международное право».
— Это жизненный опыт, — улыбнулась я ей. — Самый ценный.
Мы побрели по длинному, освещённому жёлтыми лампами коридору к аудитории. Катя болтала без остановки, выкладывая летние сплетни: кто с кем разошёлся, кто уехал на стажировку в Штаты, у кого какие планы.
— …а Валерка, с экономического, ты его помнишь, тот, что вечно ходил в одной и той же потёртой рубашке, — тараторила она, — так вот, он, оказывается, выиграл какую-то дикую олимпиаду и его забрали на программу в Кембридж! Представляешь? А мы-то думали…
— Никогда нельзя судить по рубашке, — мудро заметила Полина. — Особенно в наших стенах. Здесь каждый второй — либо гений, замаскированный под ботаника, либо бездарность, прикрывающаяся громкой фамилией.
— А мы кто? — спросила я, вдруг ощутив лёгкий холодок под ложечкой.
Полина повернула ко мне своё безупречное лицо.
— Мы, дорогая, — пока что чистые листы. С очень разной, но дорогой бумагой.
Аудитория 310 встретила нас привычным гулом. Народ рассаживался, перекликался, обменивался летними впечатлениями. Мы устроились на нашей привычной «камчатке» — у окна, с видом на старые липы во дворе. Я сбросила пальто на спинку стула, чувствуя, как наконец-то расслабляюсь. Вот он, мой настоящий мир. Здесь не нужно было быть идеальной дочкой, здесь можно было просто быть студенткой: слушать, спорить, мечтать вслух.
Перед самой лекцией, когда в аудиторию уже заходил профессор Лебедев — седой, сутулый, с пронзительными глазами умного старика, — Катя шепнула мне на ухо:
— Кстати, ты видела, какая пара у нас новенькая в группе? Слева, у третьего стола.
Я краем глаза скользнула взглядом. За столом сидели двое парней. Один — типичный «правильный» студент в очках, с аккуратной стрижкой. А второй… Высокий, плечистый, в простой чёрной футболке, которая, впрочем, сидела на нём как влитая. Тёмные волосы, сбитые на лоб, лицо сосредоточенное, немного отстранённое. Он что-то быстро писал в блокноте, и его рука двигалась уверенно, резко. На запястье мелькнул широкий ремешок часов. Ничего особенного, но… В его осанке, в этой сосредоточенности была какая-то внутренняя сила, нездешняя собранность. Он не походил на обычного студента МГИМО. Слишком дикий и чуждый. Слишком реальный для этого мира теорий и красивых слов.
— И что? — прошептала я в ответ, отводя взгляд.
— Да так, — усмехнулась Катя. — Смотрятся, как волки в овечьем стаде. Интересно, что они здесь забыли. К нам не переводят…
— По крайней мере, теперь будет интересно, — Полином иронично изогнула бровь и в её взгляде скользнула чертовщинка.
Ответить я не успела, пришёл профессор и лекция началась. Я попыталась сосредоточиться. Но мысль о том резком профиле в чёрном внедорожнике и о новом студенте с таким же нездешним, твёрдым взглядом почему-то накладывались друг на друга, создавая тревожный, будоражащий диссонанс в моей розовой, упорядоченной вселенной. Это пугало, но Калина была права, теперь не будет скучно.
Последняя пара — мировая экономика — тянулась мучительно долго. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь высокое окно, медленно прополз по деревянной парте, осветил мою руку, застывшую над конспектом, и угас где-то у стены. Голос профессора гудел, как шмель, превращая сложные термины в монотонный фон. Мысли уже уплывали прочь, к сегодняшним встречам, смеху, к тому странному новому студенту, чей пристальный взгляд я ловила на себе пару раз за день. Он ни разу не улыбнулся, не заговорил ни с кем. Просто сидел, слушал и временами смотрел. Не нагло, а… изучающе. От этого становилось не по себе и одновременно любопытно.
Наконец, прозвенел долгожданный звонок. Аудитория взорвалась шумом передвинутых стульев, захлопнутых учебников, облегчёнными вздохами. Я быстро сбросила вещи в сумку, чувствуя приятную усталость во всём теле.
— Итак, — Катя подскочила ко мне, сверкая глазами. — Обсудим планы на вечер? Есть вариант с кофе на Арбате и разбором сегодняшних «персонажей». — Она многозначительно кивнула в сторону двери, где как раз исчезала спина того самого нового студента.
Полина, поправляя идеально лежащую прядь волос, покачала головой:
— Меня ждёт встреча с репетитором по итальянскому. «La dolce vita» сама себя не выучит. К тому же, мама ждёт отчёта о первом дне. В мельчайших подробностях.
В её голосе прозвучала та же усталая покорность, что иногда бывала в моём. Наши матери, такие разные, были удивительно похожи в своём желании контролировать.
— Я тоже сегодня не могу, — с сожалением сказала я. — Меня ждут дома. Родительское собрание в миниатюре.
Катя скорчила гримасу:
— Боже, да вы как монашки под строгим взором игумений. Ладно, спасайтесь. Но завтра я от вас обеих требую полного отчёта, включая оценку внешности всех новых преподавателей. Идёт?
— Идёт, — рассмеялись мы хором.
Мы вышли из корпуса на ещё тёплый, но уже вечерний воздух. Солнце клонилось к закату, отливая золотом красный кирпич стен. На лавочках ещё сидели группы студентов, смеялись, курили. Я глубоко вдохнула, стараясь запомнить это ощущение — лёгкой усталости, наполненности, принадлежности.
Обнявшись на прощание с подругами, я направилась к парковке. Предвкушение встречи с домом, с матерью, тяжелело внутри холодным, неприятным комом. Свободный, дышащий на полную грудь день заканчивался. Теперь предстояло надеть обратно свой привычный, тесноватый «панцирь» примерной дочери.
Машин на стоянке поубавилось. Мой розовый «Мини» одиноко и ярко выделялся среди тёмных седанов и кроссоверов. Я уже почти подошла к нему, как вдруг почувствовала на себе взгляд. Острый, колкий. Обернулась.
Из-под тени старого раскидистого дуба, у самого забора парковки, медленно отъезжал тот самый чёрный внедорожник. Тот самый. С теми же дополнительными фарами, той же брутальной, нестоличной выправкой. Он ехал без звука, на малой скорости, и водительское окно было снова опущено. И снова я увидела тот же резкий профиль, тёмные волосы, сосредоточенную линию скулы. Но на этот раз он смотрел прямо на меня. Его взгляд был не оценивающим, как утром, а… узнающим. Как будто он подтверждал какую-то догадку. На его лице не было никакой эмоции — ни интереса, ни угрозы. Пустота. Именно от этой пустоты по спине пробежал холодный, скребущий мурашками страх.
Машина плавно вырулила на проезжую часть и, резко прибавив газу, скрылась в вечернем потоке. Я стояла как вкопанная, сжимая ключи в дрожащей руке до боли. Что это было? Совпадение? Паранойя? Почему он был здесь, у моего университета? И этот новый студент… Нет, это бред. Просто усталость и впечатлительность.
С силой тряхнув головой, чтобы отогнать наваждение, я села в машину и захлопнула дверь. Салон теперь казался не убежищем, а хрупкой скорлупкой. Я завела мотор, и знакомое рычание немного успокоило нервы. «Собраться, Арина, — строго сказала я себе вслух. — Ты насмотрелась криминальных сериалов. Обычный мужчина в обычной машине. В Москве их тысячи».
Но по дороге домой, пробираясь через вечерние пробки, я не могла отделаться от ощущения. Я ловила себя на том, что слишком часто смотрю в зеркало заднего вида, выискивая в потоке чёрный силуэт внедорожника. Его не было. И от этого становилось только тревожнее. Будто угроза была не снаружи, а уже просочилась внутрь, в мою голову.
Барвиха встретила меня привычной, дорогой тишиной. Фонари уже зажглись, подсвечивая идеальные газоны и безупречные фасады. Охранник на КПП, тот самый Вадим, кивнул мне:
— Добрый вечер, Арина Артёмовна. День прошёл хорошо?
— Спасибо, нормально, — автоматически улыбнулась я, проезжая в ворота.
Родительский дом, огромный, в стиле неоклассицизма, с колоннами и лепниной, возвышался в конце аллеи, как замок. В окнах горел свет — холодный, ровный, электрический. Ни одного проблеска живого, тёплого огня в камине (камин был, но его растопку считали «романтическим бзиком»). Я поставила машину в гараж, рядом с чёрным «Мерседесом» отца и серебристым «Порше» матери. Моя розовая малышка смотрелась тут как игрушка, случайно закатившаяся в мир серьёзных, взрослых вещей.
В прихожей пахло полиролью и свежими лилиями в высокой вазе. Всё блестело, всё было на своих местах. Тишина была абсолютной, давящей.
— Мама, я дома! — крикнула я, снимая туфли.
Ответа не последовало.
Я прошла в большую гостиную-столовую. На огромном столе из тёмного дерева лежала записка, прижатая хрустальной пепельницей. Подчерк матери, размашистый и неуклюжий: «Ужин в холодильнике. Разогрей. У папы совещание, у меня встреча в клубе. Обсудим всё завтра утром. Не засиживайся допоздна».
И всё. Ни «как прошёл день», ни «соскучилась». Просто констатация фактов и инструкция. Ком в горле встал колом. Всё моё волнение, все впечатления, весь этот насыщенный день оказались никому не нужны. Не с кем даже просто поболтать за чашкой чая.
Я машинально пошла на кухню, огромную, стерильную, больше похожую на лабораторию, чем на место, где готовят еду. Достала тарелку с запечённой курицей и овощами, поставила в микроволновку. Монотонный гул стал единственным звуком, нарушающим гнетущую тишину.
Я ела, уставившись в темноту за окном, где в отражении света виднелась моя одинокая фигура. Мысленно я снова перебирала события дня: смех Кати, умные, холодные глаза Полины, шум аудитории… и потом — тот взгляд. Сначала в пробке, потом на парковке. Твёрдый, пустой, запоминающий. И лицо нового студента, такого же нездешнего.
Подойдя к окну, я прикоснулась лбом к прохладному стеклу. Где-то там, за высоким забором, кипела жизнь. А здесь, внутри, был идеальный, выхолощенный, безопасный мир. Клетка с золотыми прутьями. И сегодня, впервые, мне показалось, что я увидела трещину в этих прутьях. И что-то из внешнего мира — тёмное, неизвестное — проникло сквозь неё внутрь. Не в дом, нет. В мою жизнь.
Телефон на столе вибрировал, заставляя вздрогнуть. Сообщение от Кати: «Выжила? Игуменья сильно пытала?»
Я улыбнулась и начала печатать ответ: «Всё спокойно. Завтра всё расскажу…»
Пальцы замерли. Я стерла текст и написала по-другому: «Всё ок. Спокойной ночи».
Не хотелось сейчас ни с кем говорить. Хотелось просто сидеть в тишине и слушать, как бьётся моё сердце — уже не только от волнения первого учебного дня, но и от смутного, непонятного страха. Страха, в котором, как ни странно, чувствовался опасный, запретный привкус чего-то настоящего.
Я поднялась в свою комнату на втором этаже — огромное, стилизованное под «комнату взрослой барышни» пространство в пастельных тонах. Сбросила платье, включила ноутбук. Лента в соцсетях пестрила фотографиями однокурсников с первого дня: селфи в аудиториях, смеющиеся группы у ступеней. Я пролистывала их, но не находила на них ни того нового студента, ни, конечно же, чёрного внедорожника.
Лёжа в постели, в полной темноте, я снова увидела его — резкий профиль на фоне тонированного стекла. И почувствовала, как по телу пробегает не холодок страха, а что-то иное. Ёмкое, тёплое, запретное. Любопытство.
«Кто ты?» — прошептала я в темноту.
Ответом была лишь тишина дома, в котором я жила восемнадцать лет. Но впервые эта тишина показалась мне обманчивой. Как затишье перед бурей, о которой пока не знает никто, кроме самого неба.