И в дождь, и в снег, и в редкие солнечные дни лагерь просыпался на рассвете и собирался на пробежку и утреннюю перекличку. Мы завтракали, набирали воду из ближайшего ручья, учились стрельбе из лука, ближнему бою, практиковали разное боевое построение, тренировались.

Я не блистала ни в чем. Метка феникса, скрытая под повязкой, никак мне не помогала. Дар провидения помог бы мне на уроках, и я бы легко поднялась в ранге, если бы могла им воспользоваться. По крайней мере, хотелось в это верить.

Я бы не отказалась заслужить восхищение солдат и покрасоваться умениями лучницы, подпитанными даром судьбы, но Цайкунь не должен был увидеть метку на моем лбу. Куда лучше не выделяться, представать самым обычным, не достойным внимания солдатом. Так намного менее вероятно, что мою личность раскроют.

По вечерам, если у нас еще оставались силы, Цайкунь проводил для нас дополнительный урок, чего не делал ни один другой командир. Он отводил весь отряд в горы и показывал нам разные растения, объяснял, как выжить в дикой природе и ледяной зимой, и обжигающим летом – солдаты нередко терялись в бою, кто по случайности, кто намеренно.

Большинство из нас записались добровольно, но не все. Некоторые сами приняли решение, но только ради того, чтобы защитить близкого человека, совсем как я. Цайкунь объяснял, что любой из нас может потеряться в лесу или в отряде припасы закончатся, и поэтому мы все должны уметь выживать в дикой природе. Но порой мне казалось, что он втайне показывает нам путь для побега.

В то же время он ожидал от нас безупречного выполнения всех правил и за малейшую ошибку наказывал пробежкой по лагерю или, что куда страшнее, отправлял набрать воды с гор. Солдаты жаловались, что нам меньше всех повезло с командиром, поскольку он у нас самый строгий. Цайкунь тренировал нас так, будто не деревенских мальчишек учил сражаться, а готовил к бою отряд воинов.

Всякий раз, как об этом заходил разговор, на душе у меня становилось тяжело. По ночам я часто обводила взглядом койки своих товарищей и гадала, сколько из них увидят снова свою семью.

* * *

Недели пролетали одна за другой, в мгновение ока.

Однажды, как всегда вечером, на закате, мы собрались у огня, дожидаясь, пока приготовится еда. Одни обменивались историями, другие играли в карты, скрашивая монотонность будней.

Вдруг мне протянули мятый обрывок бумаги.

– Поможешь написать письмо моей дочери? – попросил высокий солдат с большими мозолистыми руками и пугающим лицом. – Я ей обещал, что…

– Конечно.

Я тут же поспешила за кистью и чернильным камнем в палатку. Там лежали наши товарищи, болтали о доме, смеялись над детскими воспоминаниями. Атмосфера после тяжелого дня тренировок всегда была легкая, приятная, пускай длилось это недолго.

Большинство солдат набирали из деревень. Обычно столица о них вспоминала только в сезон урожая. Они рождались и росли ради того, чтобы работать на рисовых полях, кормящих нашу империю. Без них мы бы не выжили, и они знали много полезного, но умение читать и писать в деревнях не считалось особо нужным.

– Что вы хотите ей передать? – спросила я, усаживаясь за стол, за которым Луяо с друзьями играли в карты. Они подвинулись, освобождая для меня место. Я уже не в первый раз вот так писала письмо за другого солдата.

– Что у меня все в порядке и она должна хорошо себя вести, ухаживать за младшим братом, за дедушкой и бабушкой. И пусть обо мне не беспокоится. Меня тут хорошо кормят, и люди здесь хорошие. – На этих словах все одобрительно закричали. – Я вернусь домой так скоро, как только смогу.

Все отправляли родным лишь бодрые, обнадеживающие весточки. 报喜不报忧. Делись только хорошим, плохое скрывай.

И хотя все жаловались на Цайкуня, я надеялась, что однажды они поймут: он желает нам лучшего. Он хочет, чтобы мы смогли вернуться домой, к родным.

Я надеялась, что так оно и будет. Что большая часть солдат еще увидят свою семью.

Дописав письмо, я протянула его солдату, имени которого даже не знала. Он поблагодарил меня с улыбкой.

Луяо тем временем украдкой поглядывал на мою кисть. Наверняка он хотел, чтобы я написала и его семье, но видел, что чернил осталось мало. А когда они закончатся, закончатся и письма, поскольку я не знаю, где взять новые.

Возможно, получится разжалобить Цайкуня? Или украсть чернильный камень из палатки офицера? Посыльные каждый день приносили письма со сведениями о том, что происходит на передовой. Если воспользуюсь меткой феникса, у меня вполне получится тайком забрать хотя бы один камень.

– Когда ребенок должен родиться? – спросила я Луяо. – У меня еще остались чернила. Я напишу за тебя письмо для Чжанси.

Луяо улыбнулся и покачал головой, хотя ему наверняка очень этого хотелось.

– Дело не только в чернилах, Малыш Ли. Подумай о тех, кому приходится доставлять письма в эти опасные времена.

Тут он был прав. Что угодно может произойти в пути на тысячу миль, когда идет война.

– Мы столькое воспринимаем как данность во времена благополучия, – сказала я со вздохом.

– Говоришь как столичная крыса, – проворчал А Ду. – Времена благополучия – это сказка, которую нам рассказывают, чтобы мы восстание не подняли. За мой век три разных флага поднимались над моим городком на границе. А при моем отце – целых семь.

– И кто был лучший правитель? – в шутку спросила я.

А Ду поморщился:

– Хороший, плохой – все тираны одинаковы. Хороших правителей не существует, только одни чуть более великодушны, чем другие.

Я задумалась о своем пророчестве. Если оно сбудется, наступит ли наконец мир на континенте? Или я окажусь не менее дурной правительницей, но просто меньшим из всех зол?

Остальные продолжали делиться своими историями, а я молча их слушала. Говорили обо всем: от деревенских сплетен до чудовищных слухов о демонах Лан.

Луяо, как всегда, вспоминал о Чжанси. Каждую ночь он смотрел на небо, шептал слова любви, молился о том, чтобы луна и звезды передали их жене и еще не родившемуся ребенку.

Один мальчик, лет пятнадцати, не больше, каждый вечер говорил о своей семье. О старом отце, слепой матери, младшей сестренке с яркой и сладкой улыбкой, подобной персикам, которые они собирали летом в лесу. Он пришел в армию не по доброй воле. Богатейший торговец их деревни заставил его записаться вместо своего избалованного сына, взамен на оплату всех долгов его бедной семьи.

У многих были похожие истории: им заплатили богачи, чтобы уберечь своих сыновей. И они согласились, чтобы у их братьев и сестер была еда на столе, чтобы родители могли купить лекарства.

С ними я плакала.

С ними я смеялась.

Наши разговоры неизбежно скатывались от воспоминаний о прошлом к страхам перед будущим. Мы обсуждали слухи о войне, похожие на страшилки, которыми запугивают непослушных детей.

Солдаты Лан вышли живыми из-под дождя стрел.

Воины принца Есюэ быстрее молнии, сильнее быка.

Это не люди, а демоны, и глаза их пылают алым. Мой дядя сам их видел! У них клыки вместо зубов!

Все это пустые россказни! Просто те, кого до сих пор терзают воспоминания о худших моментах жизни, приукрашивают их демонами!

Я не была уверена, так ли это. Если сам Лан Есюэ движется быстрее молнии и разбрасывает взрослых мужчин подобно тряпичным куклам, почему бы и его солдатам не обладать такими силами?

Есюэ оттеснял армию Ронг продуманно и неспешно, словно хищник, что играет с добычей, или стратег, выжидающий верного момента.

Неужели это и впрямь месть за унижение при дворе Ронг? Или у Есюэ другие планы?

Мне вспомнилось, как я вонзила меч ему в грудь перед тем, как ускакать прочь вместе с Сиваном. Вспомнилась боль в его взгляде.

Теперь я жалела, что не целилась в сердце.

* * *

Дни и ночи сменяли друг друга, и незнакомые лица обретали значение.

Я начинала узнавать их смех, и когда слушала рассказы об их родных, мне казалось, будто мы уже встречались и с ними. Меня убаюкивали их тихие всхлипы. Те, кто громче всех смеялся вечером, пуще всех рыдал в ночи.

И каждую ночь, после того как гас костер и я засыпала, изможденная, передо мной представали картины смерти. Мои новые друзья погибали в бесконечных кошмарах.

И я видела улыбку Лан Есюэ, кровавую улыбку на фоне падающего снега.

Беги, моя богиня, но ты от меня не спрячешься.