За время, что мы прожили здесь, в изгнании, хижина основательно преобразилась. Каждый раз, возвращаясь из путешествия, я все больше чувствовала себя в ней как дома. Вдали от любопытных соседей, на островке покоя и тишины, принадлежавшем лишь моей семье.

К тому времени, как мы с Фанъюнь добежали до дома, там уже побывали посланцы императора. Призывной свиток лежал посреди стола. С кухни шел знакомый сладкий аромат. На огне потрескивал керамический горшок.

Кисло-сладкая свинина. Любимое блюдо отца.

– Папа! – воскликнула Фанъюнь, забегая в комнату и бросаясь к его коленям. Я же неуверенно замялась на пороге. – Пожалуйста, папа, не иди!

– Милая моя, я обязан. Это закон, – ответил отец, не поднимая взгляда. – Я достаточно здоров и единственный мужчина в семье. Если не я, то кто?

– Ты и так полжизни отдал империи, – проворчала я. Отец тут же взглянул на меня и помрачнел. – Двадцать три года прослужил чиновником, пятнадцать лет советником императора. Ты уже отдал свой долг.

– Фэй? – произнес он дрожащим голосом.

У меня сдавило грудь. В горле встал ком от горя и радости.

– Отец, я… я вернулась…

Он схватил потрепанную метлу, прислоненную в углу, и выгнал меня ею в заснеженный двор.

– Шесть месяцев! Полгода тебя дома не было! Мы с матерью думали, ты уже умерла!

– Отец, простите!

– Ты же и не знала, есть ли еще дом, куда можно вернуться! Почему не писала? Ты дала обещание – что каждую неделю будешь писать, сообщать нам, что ты в порядке. Через каждые два полнолуния обещала заезжать! Ты…

Его голос надломился. Он прижал ладонь к груди и осел на колени, тяжело дыша.

– Отец! – ахнула Фанъюнь, подбегая к нему. Она стала массировать ему спину, а я помогла сесть на корточки, как советовал врач.

«Не позволяйте ему сердиться или нервничать», – говорил он. И с этим я не справлялась.

Я всегда расстраивала отца, даже когда была дома. И еще больше – когда меня дома не было. Родителям я никак угодить не могла.

– Мне жаль, отец. Я должна была приехать раньше, но если бы вернулась до середины зимы, вы бы до самой весны не отпустили меня на охоту.

– Охоту? – прохрипел отец едва слышно, и его лицо покраснело еще сильнее. – Зачем девушке ходить на охоту? Это мужская работа!

Голос его снова надломился, и он всхлипнул. Я беспомощно наблюдала за тем, как в глазах отца проступают слезы злости, отчаяния, сожаления.

– Не следовало вовсе тебя отпускать. Заставил бы остаться дома, в безопасности… В стране война, Фэй! С тобой что угодно могло произойти!

女儿不孝, 不能在父母身边陪伴. Не находиться при отце и матери – значит не проявлять к ним уважения. Я встала на колени и протянула ему мешочек золота и зимнюю лисью шкуру.

– Знаю, у нас мало денег, отец. Я не ученая, как вы, и не умею вышивать, как мама. Даже помочь Фанъюнь с ее лотком у меня не получается. Мне только охота хорошо дается.

Я закрыла глаза, отгоняя воспоминания о лучших временах. Сожаление вновь вонзило в меня свои клыки.

Отец вздохнул и накрыл мою руку своей:

– Глупая девочка. Для нас важнее всего, чтобы ты вернулась домой в целости и сохранности. О деньгах позволь нам беспокоиться. Ну, помоги мне встать, – добавил он, похлопав меня по колену. – Твоя мать будет очень рада тебя увидеть.