Глава 29. Даня

Я возвращаюсь в квартиру ба. Свет не горит. Нигде. Лишь тонкий ручей света пробирается в гостиную из-под приоткрытой занавески, ложась тенями на белокурые пряди волос Евы. Она посапывает. А из динамика ее телефона играет какая-то рождественская песня. Запах ели возвращает меня в кинотеатр, где мы впервые поцеловались. План Марины сработал, и я рад, что мне не надо больше скрывать это от Евы.

Я подхожу к дивану и присаживаюсь на корточки. Легким взмахом руки убираю волосы с ее лица и прикасаюсь губами ко лбу. Кажется, температура спала. От моего прикосновения Ева издает звук урчащей ласковой кошки. Она улыбается. И почему-то именно в этот момент я понимаю, что, как и прогнозировала Ева, наши звезды сошлись. Целиком и полностью. Надеюсь, она чувствует ко мне то же, что и я к ней.

Наверное, не нужно говорить, к чему должен привести наш вечер с Евой под софитами одинокого уличного фонаря. Вечер, плавно перетекающий в ночь. Совру, если скажу, что не прокручивал это в мыслях. Прокручивал. Много раз. Особенно когда мы, будучи друзьями, смотрели по сотому кругу любимый фильм Евы «Одержимость» с Дайаной Крюгер и Джошем Хартнеттом. По сути, я испытывал те же чувства, что и Мэттью к Лизе. Вот только я, в отличие от персонажа Хартнетта, оставался для Евы просто другом. Но моя одержимость Евой не позволяла никогда думать ни о ком другом, кроме Евы. Именно поэтому я ни с кем не встречался.

– Ты пришел? – заспанным голосом произносит Ева.

– Что будем смотреть?

– Предлагаю «Дневник Бриджит Джонс».

– Может быть, «Крепкий орешек»?

– Тебя никто не спрашивал. – Ева щелкает меня по носу и бодро принимает сидячее положение.

– Ладно. Мне абсолютно все равно, под какой фильм мы будем целоваться.

Ева молниеносно реагирует на мое откровенное заявление шлепком по ноге. На ней все та же моя бесформенная толстовка. Вот только на сей раз она решила остаться в джинсах.

– Тебе не жарко? – спрашиваю и осторожно провожу пальцами по ее бедру, обтянутому джинсовой плотной тканью.

Ева вздрагивает.

– Есть немного, – шепчет она, а затем откашливается и более уверенным бодрым голосом спрашивает: – Так мы будем смотреть фильм?

– Да, сейчас возьму ноут у ба. Можем еще включить гирлянду, – предлагаю я.

Ева кивает. Я включаю гирлянду и иду в комнату бабушки за ноутбуком, а когда возвращаюсь назад, Ева прижимает к груди голые колени, обтянутые моей толстовкой.

– Можем разложить диван для удобства, – предлагаю я.

– Хорошо, а я пока найду фильм.

Разноцветные огни гирлянды падают на ее лицо, тонкие длинные пальцы, которые она не прячет в рукава, как Марина, а уверенно обхватывает ими плечи.

Неловкость витает в воздухе, как навязчивый аромат бабушкиных пахучих масел для лампы. Ева спрыгивает с дивана.

Тишину нарушает лишь звук ее шагов, пересекающих комнату, и шум старенького ноутбука. Огни – красные, желтые, синие – переливаются в ее волосах, как крошечные звезды, запутавшиеся в светлых прядях.

Я раскладываю диван и подхожу к Еве сзади. Она поставила ноутбук на подоконник, ее плечи подрагивают в такт беглого перемещения пальцев по клавиатуре. Я обхватываю ладонями ее предплечья, и она тут же оборачивается.

– Нашла фильм? – спрашиваю я, хотя прекрасно вижу, что нашла.

Ева качает головой, и в этот момент тишина становится громче любых слов. Она смотрит на меня так, будто пытается прочитать что-то между строк – между моим дыханием, между ударами наших сердец, которые, кажется, сейчас вырвутся наружу.

Я протягиваю руку, касаюсь ее щеки. Она теплая, почти горячая. Ева закрывает глаза, прижимаясь к моей ладони.

– Ты уверена, что хочешь смотреть кино? – шепчу я, наклоняясь ближе.

Она не отвечает. Моя ладонь перемещается на ее шею, и Ева снова закрывает глаза. Наши губы встречаются в медленном, неуверенном поцелуе – словно мы оба пытаемся понять, не сон ли это. Но потом Ева вздыхает, и что-то внутри меня срывается с цепи.

Я обнимаю ее за талию, прижимая к себе так крепко, что между нами не остается и миллиметра воздушного пространства.

Моя рука опускается на ее бедро. Ее мягкая гладкая кожа покрывается мурашками, и я не сдерживаю улыбки в нашем поцелуе с привкусом малины на ее губах. Рука Евы пробирается под мою футболку, и тогда уже мое шумное дыхание прорывается сквозь наш поцелуй.

Ева медленно поднимает ткань моей футболки, и примерно на половине пути я отстраняюсь и сам снимаю ее. Ева улыбается, опуская хитрый взгляд на мой торс:

– Все же не зря ты полгода жил в качалке.

Кончиком указательного пальца она проводит по моему прессу, спускаясь к пуговице на джинсах. Я мягко убираю ее руку и переплетаю пальцы наших ладоней, снова начав изучать каждый миллиметр ее губ.

Шаг за шагом мы приближаемся к расправленному дивану. Я чувствую, даже через плотную ткань толстовки, как бьется ее сердце – быстро-быстро, в унисон с моим.

Скрип дивана оповещает нас о том, что мы приняли горизонтальное положение. Ева запрокидывает голову, когда мои губы касаются ее шеи, и ее тихий стон звучит громче любой музыки.

– Ты такой… – Она обрывает себя на полуслове, когда моя рука оказывается под толстовкой, касаясь ее талии.

– Какой – такой? – спрашиваю я, ниже опуская ворот толстовки, еще больше оголяющий ее плечо.

– Не знаю… Просто ты… – Слова снова исчезают, когда я оставляю на ее плече россыпь из поцелуев.

И в этом есть что-то невероятно правдивое. В этом моменте нет масок, нет игр – только она и я – оголенные провода наших чувств.

– Ты уверена? – спрашиваю я, потому что хочу, чтобы Ева на сто процентов отдавала себе отчет в том, что происходит.

Но вместо ответа Ева, словно грациозная кошка, оказывается уже не подо мной, а сверху. В ее страстном поцелуе столько уверенности, что все мои сомнения растворяются без следа.

Остальное уже не важно. Кино, улица за окном, мерцание гирлянд, время – все это перестает существовать. Есть только наше дыхание и ее имя на моих губах.

Больше ничего.

– Ева! Выходи! – внезапный крик за окном ставит волшебство, происходящее между нами, на паузу.

Ева в испуге отстраняется от меня и подбегает к окну.

Голос, повторяющий ее имя, кажется мне до боли знакомым.

– Это Боря!

Ева включает в комнате свет, и я вижу ее зацелованные до красноты губы, которые она теперь покусывает от тревоги.

Колесников опять все испортил!