Вчера утром Бьольв ушел в лес проверить ловушки. К обеду не вернулся, к ужину тоже. Жена, конечно, разволновалась, но о пропаже никому не сказала. Боялась дурными словами удачу отпугнуть. Зря, в общем, боялась. Удачи у Бьольва и так не было – потому как вчера же его прирезали и высушили каким-то неведомым колдовством.

– Когда? – Ива, сделав какую-то пометку в странной маленькой книжице, подняла на Торвальда внимательный взгляд.

– Что – когда?

– Когда именно прирезали?

– Понятия не имею. Но тело окоченело, значит, пролежало не час и не два. А на рукавах у Бьольва я нашел заячью шерсть – значит, ловушки он все-таки проверил и зверя достал. Это время, – Торвальд задумчиво постучал крохотной ложечкой о стол. – Получается, Бьольв ушел утром, потом бродил по лесу, потом возился с ловушками… Думаю, убили его где-то около полудня. Может, и позже – но с чего бы Бьольву по лесу без толку бродить?

– Может, убийца его куда-то позвал?

– Холодно. Сыро. Грязно. Ты замерзла, устала, хочешь жрать, в сумке у тебя – дохлые барсуки и зайцы. Куда тебя можно позвать, чтобы ты согласилась еще по лесу погулять?

– Не знаю.

– Вот и я не знаю, – Торвальд, зачерпнув ложечкой немного сахара, неспешно слизнул его. – Да и какая разница. Допустим, Бьольва убили днем, а не вечером. Разве от этого что-то меняется?

– А вдруг меняется? Вдруг мы найдем подозреваемого, но днем он бухал в компании десяти человек, а вечером его никто не видел. Никогда не знаешь, какие данные могут понадобиться в исследовании, – Ива нацелила в Торвальда свою странную пишущую палочку. – Поэтому собирать нужно все, что можно собрать.

– Допустим, – пожал плечами Торвальд, который никогда ничего не исследовал. – Но я все-таки ставлю на день. Не стал бы Бьольв до вечера по лесу таскаться. К тому же убийце требовалось время, чтобы перенести труп к березе.

– А ты уверен, что его перенесли?

– Конечно. Во-первых, Бьольву горло перерезали. На земле кровищи должно быть, как из свиньи – но ее нет. А во-вторых, по следам видно – человек нес что-то очень тяжелое. То есть тело.

– Зачем?

– Что – зачем?

– Зачем нес? Почему не оставил на месте?

– Потому что там его быстро нашли бы. Куча народу знает, где Бьольв свои ловушки ставил.

– Это при условии, что его убили именно там. О, кстати! Ты места, где он ловушки выставлял, осматривал? Есть там кровь или нет?

Вот же гребаная Хеллева пропасть!

Торвальд застыл с ложкой в руках, поражаясь очевидной правильности этой мысли – и удивляясь тому, как же он сам до такой простой вещи не додумался. Конечно, нужно проверить!

Может, там не только кровь будет. Может, там еще одна пуговица найдется.

– Хорошо. Сегодня же посмотрю, – Торвальд поглядел в окно, прикидывая, сколько осталось времени до захода солнца. – Пару местечек успею, если потороплюсь, а остальное – завтра с утра.

– Можно с тобой?

– Ни в коем случае. Ты останешься дома, – Торвальд сказал это самым суровым голосом, на который только был способен, и для убедительности стукнул ложечкой по столу. С парнями из хирда это срабатывало.

– Да ладно тебе! Ну кто будет меня в лесу караулить? Это же непредсказуемый ход! Убийца в жизни не догадается, что я туда приеду.

М-м-мда. То, что работает с парнями из хирда, не очень-то работает с девицами.

Жаль.

– Ты. Никуда. Не. Поедешь, – медленно и весомо повторил Торвальд. И посмотрел на Иву тяжелым недобрым взглядом. Взгляд был позаимствован у отца – именно так он глядел временами на бондов, которые забывали, кто здесь ярл, а кто – не совсем.

Хороший такой взгляд. Полезный.

– Да я почти амулет закончила! Ну, не совсем закончила… Пока только считаю. Но я достигла значительных успехов! О, кста-а-ати… – глаза у Ивы полыхнули нехорошим огнем. – Мне нужна твоя консультация!

– Моя… что?

Торвальд понятия не имел, что такое консультация, но, судя по выражению лица Ивы, отдавать ей эту самую консультацию не следовало.

Вряд ли она применит ее для пользы и во благо.

– Консультация. В смысле совет. Сейчас, – Ива, сорвавшись с места, метнулась к какой-то черной угловатой хреновине. Чем-то щелкнула, что-то подергала – и хреновина загорелась недобрым туманным светом. – Иди сюда. Да иди же!

Встав, Торвальд осторожно приблизился. Хреновина определенно доверия не внушала – но не станет же Ива творить опасное колдовство. В смысле, Торвальд, конечно же, не боится, и пусть колдовство будет опасное! Но… но хотелось бы понимать, какое. И для чего.

– Представь, что это девушка, – потребовала Ива, указав на хреновину пальцем.

– Э-э-э-э… Прости?

– Представь, что это девушка. Напряги фантазию!

С фантазией у Торвальда все было отлично. Но есть же разумные пределы. Нельзя смотреть на гудящую сияющую хрень – и воображать девушку. Просто нельзя.

– Не могу, – честно сказал Торвальд.

– Закрой глаза. Не думай про акселерометр, не смотри на него, просто вообрази девушку.

– Зачем? – Торвальд вовсе не собирался закрывать глаза. Без убедительных объяснений – ни в коем случае. Ну не дурак же он, в самом деле.

– Затем. Это эксперимент. Я хочу рассчитать одну штуку… Будем считать это маленькой исследовательской работой. Она, конечно, странная, но мне ужасно хочется попробовать. Поэтому, пожалуйста, закрой глаза, вообрази девушку и шлепни ее. Это безопасно. Свет ничего не делает, просто измеряет силу воздействия, – Ива провела рукой сквозь сияющее облако и продемонстрировала ладонь. – Видишь? Все в порядке, я жива и здорова, даже не проклята. Ну? Шлепнешь?

Торвальд обдумал услышанное. Почесал в затылке. Обдумал снова.

– Ничего не понял, – признался он. – Кого шлепать? Зачем? О чем ты?!

– Ох… – Ива, прикрыв глаза, помассировала висок так, словно у нее разболелась голова, и Торвальд почувствовал укол вины. Некоторые вещи он действительно ухватывал не с первого раза и даже не со второго. Отец объяснял, подробно и терпеливо, но в глазах у него явственно читалось огорчение.

Потому что правитель должен обладать быстротой мысли и точностью суждений. Правитель должен понимать людей, видеть их истинные цели и предсказывать будущие поступки.

– Я совсем непонятно объясняю? – лицо у Ивы сделалось виноватым. – Чушь несу?

Это была хорошая возможность переложить вину. Ива сама подарила ее, преподнесла на серебряном блюдце, и Торвальд открыл было рот, чтобы согласиться… но закрыл. Помолчал – и пожал плечами.

– Может быть. А может, я не понимаю. Я в ученых штуковинах не слишком-то разбираюсь. Вот если бы ты с Инги поговорила…

– Хорошо. Давай с другой стороны, – предприняла новую попытку Ива. – Я хочу разобраться в одном вопросе. Признаюсь честно, это совершенно бесполезная фигня, просто я столкнулась с задачкой – и хочу все-таки ее решить. Но если ты не хочешь, ты вовсе не обязан…

– Ну почему сразу не хочу, – тут же воспротивился Торвальд. – Просто не понимаю. Не совсем понимаю. Ты… что-то изучаешь?

– Да. Вроде того. Хочу сделать амулет. Можно, конечно, попроще, но меня зацепила одна мысль…

– Ты делаешь амулет, – решительно прервал растекающуюся приливной волной мысль Торвальд. – И для этого тебе нужно… что?

– Мне нужно, чтобы ты шлепнул эту штуку. Так же, как ты шлепаешь девушку, – Ива все-таки покраснела, как покраснела бы любая девица, решившаяся обсуждать с мужчиной столь интимные вещи.

Наедине. В пустом доме. Совершенно наедине.

Искушение ляпнуть какую-нибудь скабрезность, еще больше смутив Иву, было очень сильным, но Торвальд устоял.

– И какой в этом смысл?

– На самом деле никакого. Обычно нижний порог защитного амулета выставляют по уровню бытового касания. Он защитит от сильного удара, – Ива неумело изобразила выпад мечом. – Но позволит, допустим, погладить, – и осторожно погладила Торвальда по предплечью. – Пока понятно?

– Да. Вполне.

– Так вот. Я подумала, что можно сделать немного по-другому. Можно поднять нижний порог, чтобы человека можно было… допустим… хлопнуть по плечу, – Ива неубедительно похлопала Торвальда по руке. – Вот как-то так.

– Ага. Понял. А зачем?

– Ну… Просто. Насколько я знаю, так раньше не делали. Хочу попробовать.

– Просто любопытно?

– Просто любопытно.

– Тогда ладно, – легко согласился Торвальд. – Куда шлепать?

– Вот сюда, – Ива, мгновенно воспрянув духом, указала на мерцающую молочно-белую сферу. – Там, внутри, мягко, ты не ударишься.

Вот еще. Торвальд что, несмышленый малыш, чтобы удара бояться?

– Я хотела попросить Барти, но он занят…

– Барти? Зачем Барти? Я сам все сделаю!

Да Барти и козу нормально не шлепнет. Еще чего не хватало – какого-то Барти о нормальных шлепках просить.

Развернувшись, Торвальд внимательно поглядел на хреновину, закрыл глаза – и честно попытался представить, что перед ним не хреновина. А девушка. Стройная, с пышными бедрами… а может, не такими и пышными. Светловолосая. Или, допустим, смуглая. Припомнил тяжесть тела в руках, податливую мягкость плоти… Может быть, все можно было сделать намного проще – но с учеными вопросами Торвальд предпочитал не рисковать, даже если эти вопросы касались шлепков. А потому подошел к делу со всей серьезностью.

Теплое тело, слабый аромат цветов, щекотное прикосновение вороной прядки к шее… Ухмыльнувшись собственным мыслям, Торвальд коротко размахнулся – и хлопнул рукой по воображаемой заднице.

Больно действительно не было.

Было странно.

Поверхность спружинила, но не так, как нормальное человеческое тело, и даже не так, как мышцы животного. Скорее… крупная рыба? Нет, скорее, туша дельфина. Нечто гладкое, плотное и очень упругое.

– Две целых семь десятых, – произнес женский голос, и Торвальд мгновенно открыл глаза.

– Кто это? Кто здесь?

– Никого. Это автоматика в акселерометре, – Ива кивнула на сияющую хреновину. Вероятно, это означало, что говорила именно она.

– Там женщина?!

– Нет, ну что ты. Просто голос. Без женщины, – Ива что-то записала в своей книжице. – Два и семь? Но почему?! У меня же три и одна было!

– Не понимаю.

– Я сначала испытания на себе провела. И у меня получилось больше трех. А у тебя – меньше. Ты что, слабее бьешь? Ерунда какая-то, – Ива нахмурилась, мрачно разглядывая свои записи. – Где я ошиблась? Не понимаю.

– Нигде. Просто ты женщина.

– Вот именно. Ты сильнее.

– Ну да! Я сильнее. И я не хочу сделать те… гхм… не хочу причинить боль. Это же дружеский хлопок, а не удар, – вывернулся в последний момент Торвальд.

– А! Вот в чем дело! Об этом я не подумала! – не углубляясь более в тему шлепков, Ива снова взялась за свое колдовское стило. Торвальд, бесшумно подкравшись сзади, встал у нее за спиной. Ива быстро покрывала бумагу странными, совершенно нечитаемыми буквами, что-то зачеркивала, тут же дописывала и снова зачеркивала. Кажется, это занятие полностью поглотило ее – но никто не будет разговаривать о шлепках просто так. Это намек. Это всегда намек!

А может быть, и упрек. Торвальд действительно много раз обозначивал свой мужской интерес, а потом отступал. И пускай причины для этого отступления всегда были весомыми, но женщины таких шуток не прощают.

Прядка волос, свесившаяся на лоб, все время сползала Иве на правый глаз, и она, раздраженно кривя рот, дула, отбрасывая ее в сторону, но писать не переставала.

Торвальд, протянув руку, коснулся этой прядки. И мягким, осторожным движением отвел ее за ухо.

Ива перестала писать.

Она замерла, склонившись над столом, сжимая в руке свою волшебную, не требующую чернил палочку, потом медленно повернулась. Торвальд посмотрел ей в глаза, темные, как февральская ночь, и жаркие, как все пламя Хелля. Посмотрел на губы, мягкие и влажные, предвкушающе приоткрытые.

Нагнулся.

И поцеловал.

Сначала нежно, неспешно, опасаясь напугать неопытную девицу, потом все смелее, все глубже. Ива, вцепившись Торвальду в плечи, потянулась навстречу, поднялась на цыпочки, опасно покачиваясь. Торвальд обнял ее, давая опору, и наклонился пониже, почти надавил, заставляя опуститься на пол. Он ласкал мягкие, податливые губы, скользил по ним языком – и чувствовал, как ускоряется, становится коротким, прерывистым дыхание Ивы. Маленькая ладонь зарылась ему в волосы, погладила по шее, сдвинулась ниже, на спину. Даже через одежду Торвальд чувствовал ее опаляющий жар. Решившись, он углубил поцелуй, и Ива покорно приоткрыла губы, позволяя ему погрузиться в горячую влажную глубину. Пожалуй, это было чересчур смело для первой любовной ласки, но Ива, прикрыв глаза, отвечала с таким пылом, что Торвальд подумал: да и хрен с ним. Если девице нравится, кто он такой, чтобы лишать ее удовольствия.

Но и границ переступать не надо.

Пускай Торвальд всего лишь выполняет поручение отца… Но сделать это можно разными способами. И он, Торвальд, выберет тот, который принесет Иве меньше разочарований.

Зачем обижать хорошего человека, если можно не обижать?

Ива не ошиблась в предположениях – целовался Торвальд мастерски. И не только целовался, между прочим. Вплотную прижавшись к Торвальду, Ива сполна ощутила весь впечатляющий потенциал, но опускать руки ниже пояса все-таки не решилась. Патриархальное общество все-таки. Мало ли чего Торвальд после такого бесстыдства себе надумает.

И про шлепки разговаривать тоже не стоило. Осознание этого простого факта было таким внезапным, что Ива застыла, и Торвальд немедленно отстранился.

Ну ты посмотри, какая зараза тактичная!

– Прости. Я слишком далеко зашел, – голос у Торвальда был хриплым, и от этой хрипотцы внизу живота закручивался тугой узел. – Но у меня есть оправдание.

– И какое же? – Ива облизала горячие, припухшие от поцелуев губы.

– Твоя красота. Сегодня ты сияешь ярче золота.

Ну надо же. Небрежно сколотый хвостик волос, растянутые на коленях спортивки и вылинявшая футболка – это, оказывается, ярче золота.

Хотя кто знает, какие у аборигенов представления о красоте. Может, сам факт, что Ива сейчас в штанах, а не в юбке, – уже зашибительский сексуальный триггер?

Или это рассказы о шлепках так подействовали? Господи, как же все сложно. Вот она, разница культур.

– Спасибо. Ты тоже хорош, – криво улыбнувшись, Ива поддернула сползшую с плеча футболку. – Э-э-э… Ну-у-у… Кофе хочешь?

– Давай, – легко согласился Торвальд.

Вместо того чтобы сесть на стул, как и положено любому воспитанному гостю, он прошел за Ивой к кухонной зоне и навис над плечом.

– Что это? Вот это вот, куда ты чашку ставишь? Вода уже внутри или сама по себе появляется? А угли? Я не вижу дыма. Там нет огня?

– Это кофемашина, – Ива, вовремя сообразив, что слово «машина» в данном случае объяснением не является, тут же внесла уточнения. – Специальное устройство, оно кофе варит. Вот тут вода, видишь емкость? – Ива отщелкнула крышку. – Вот сюда кофе насыпаю. А вон там, сзади, амулет с термоконтуром. Когда я опускаю чашку на поддон, поле замыкается, амулет активируется и вода нагревается.

– А это что? – Торвальд постучал пальцем по плите. – Вместо очага?

– Да. Вот эти поверхности нагреваются, вот тут регулятор температуры, а внутри амулет – такой же, как в кофемашине, только намного мощнее, – Ива забрала уже наполнившуюся чашку и поставила на поддон вторую.

– Из чего сделано твое приспособление для кофе? Это не металл и не камень. А вот это что? А это зачем?

Торвальд, осмелев, исследовал кухню с энтузиазмом ребенка, впервые попавшего в луна-парк. И это было как-то… обидно. Всю жизнь Ива верила, что поцелуи – это прелюдия к сексу. Но стоило заполучить в свои руки охрененного, первоклассного мужика – и оказалось, что это прелюдия к познавательной экскурсии.

С другой стороны… В некотором смысле Ива Торвальда понимала. Женщин вокруг табун, и все более-менее одинаковые. А волшебная чужеземная кухня – только одна. Окажись Ива в такой же ситуации, тоже предпочла бы исследовать кофемашину.

Кстати!

– Убийство. Ты не закончил, – обвиняюще ткнула в Торвальда пальцем Ива. На самом деле ткнула, прямо в грудь. Раз уж они целовались, уровень безусловных тактильных контактов должен быть разблокирован!

Торвальд, похоже, придерживался того же мнения и тычок пальцем воспринял как должное.

– А. Да. Точно, – приняв чашку с кофе, он щедро сыпанул туда сахара. – Сейчас, погоди. Куда я положил-то? Да где же оно?

Поставив чашку на стол, Торвальд неспешно обшарил несколько болтающихся на поясе сумочек и кошелечков. – Сейчас, сейчас… А, вот! Мы это на ветке нашли. Пуговица с одежды убийцы.

– Почему обязательно убийцы? – Ива взяла желтую пластиковую пуговицу, с мясом выдранную из дождевика. Кусок прорезиненной плотной ткани бессильно свесился, намертво притянутый к пластику нитками.

– Ну не Бьольва же, – логично возразил Торвальд. – У тебя еще сливки остались?

– Да, конечно, – Ива вытащила из холодильника тетрапак. – Вот, держи. Но… вчера дождя не было.

– И что? Если не было дождя, сливки не пьют? – изумленно вскинул брови Торвальд.

– Да я не о том! Пуговица – от дождевика. Ты говоришь, что Бьольва убили вчера. Но вчера было сухо, сегодня тоже. С чего вдруг убийце таскаться по лесу в дождевике?

– Чтобы в крови не измазаться, – предположил Торвальд. – Ты горло кому-нибудь резала? Оно и видно. Из перерезанной глотки хлещет, как из корыта. Если не отскочить вовремя, весь угваздаешься.

Торвальд сидел, перегородив крохотную кухню своими длиннющими ногами. Ярко-голубая чашка в огромных ладонях казалась игрушечной, хрупкой, как яичная скорлупа. Торвальд, вытянув губы, осторожно подул и шумно отхлебнул, быстрым движением слизнув с усов сливочную пенку. Вид у него был до смешного нелепый и мирный. А до Ивы дошло. Только сейчас дошло.

Он резал кому-то глотки.

На самом деле резал. Не в кино, не в книге, не в учебнике по истории. А на самом деле, вот этими вот руками, которыми прямо сейчас держит чашку.

Торвальд убивал, наверняка не один раз, ножом или мечом, тем самым, что в прихожей, любезно отложенный в сторону на входе. Торвальд убивал. И все те люди, у которых Ива бывала дома, с которыми разговаривала, улыбалась – они, наверное, тоже убивали. И оружие, стоящее на специальной стойке, это не элемент декора, не традиция, не прихоть. Все эти железяки, любовно отполированные и наточенные, существуют единственно для того, чтобы ими резать, протыкать или рубить.

– Что? – чутко прищурился Торвальд. – Что такое? А. Понял. Прости. Не буду больше такое тебе говорить. Такие вещи не для нежных женских ушей.

Наверное, нужно было промолчать. Если уж ты приглашаешь в свой дом убийцу, не стоит говорить вещи, которые могут огорчить или обидеть. Но Ива слишком оторопела, чтобы вовремя сообразить и заткнуться – а потом было уже поздно.

– Ты убивал, – обвиняющим голосом заявила она. И прикусила язык.

– Ну да, – нахмурился Торвальд. – Я же воин.

– Ты можешь просто взять и убить человека!

– Не так уж и просто, – по лицу у Торвальда скользнула обида. – С некоторыми сильно повозиться приходится. Но если тебе кто-то угрожает, не сомневайся – я этому сукину сыну точно кишки выпущу.