Пемза почти стерлась. Остался крохотный, обточенный, словно речной голыш, камешек, гладкий на вид и шершавый на ощупь. Отложив пемзу, Торвальд покрутил в руках меч, любуясь вспыхивающими в металле отсветами свечи.

На самом деле никакой нужды в полировке не было. Но скучная монотонная работа успокаивала, позволяла не думать, погрузившись в мерные, убаюкивающие звуки. И вчерашний разговор, саднящий, словно загнанная под ноготь заноза, казался совсем не важным.

Раздражение бледнело и выцветало, его размывало, словно песчаную насыпь прибоем, и на душу опускалось тихое, усталое спокойствие.

Торвальд провел тряпкой по металлу, стирая оставленное пемзой тусклое крошево.

Сзади прозвучали шаги – легкие, неторопливые. Знакомые до боли. Торвальд, не оборачиваясь, макнул вехотку в масло и провел по клинку вверх-вниз. Вверх-вниз.

После масляной вехотки на мече оставался глянцевый, лаково отблескивающий след.

Вверх-вниз. Вверх-вниз.

Шаги остановились за спиной. Прохладные легкие руки легли на плечи, чуть сжали в короткой ласке.

– Туви, сынок… Кухарка приготовила медовые лепешки. Иди, перекуси. Завтрак ведь давно уже был.

Есть не хотелось. Да и детская страсть к медовым лепешкам прошла много лет назад, но не в лепешках же было дело. И не в голоде, которого Торвальд не чувствовал. Просто Финна так извинялась. По-другому она не умела – и Торвальд, вздохнув, кивнул.

– Сейчас, мама. Только с мечом закончу. Тут немного осталось.

– Хорошо. Тогда я заварю тебе клюквенный чай. Как раз ягоды запариться успеют, – Финна быстро погладила Торвальда по волосам, скользнув пальцами по затылку, и вышла.

Торвальд, снова вздохнув, покачал головой и взялся за масляную вехотку.

Вверх-вниз.

Вверх-вниз.

Вверх-вниз.

На улице стремительной дробью прогрохотал бешеный галоп, заполошно залаяла обитающая под крыльцом беленькая собачка. Совершенно никчемное существо, но служанки ее жалели и подкармливали, а Финна не требовала прогнать.

Видимо, тоже жалела.

– Торвальд! Торвальд!

Хлопнула дверь, и в доме загрохотали торопливые шаги.

– Торвальд! – Эгир влетел в комнату, взъерошенный, как ворон после бури. – Торвальд! Чего сидишь?!

– А что ты предлагаешь? Попрыгать? – Торвальд опустил на колени меч. – Чего орешь?

– Тебя зову потому что! Ты же сам сказал – если что-то по этим двум трупам будет – сразу же тебе донести.

– По трупам? И что же? – тут же подобрался Торвальд.

– А то, что их больше не два. В лесу, около межи пришлых, третий лежит. Точно такой же.

Торвальд вскочил, привычным движением загоняя в ножны клинок, и завертел головой в поисках куртки.

– Ты там был? Видел его?

– Нет, я не видел, – Эгир, опустившись на лавку, с наслаждением вытянул ноги и пошевелил ступнями. – Гребаные ботинки. Когда у сапожника забирал, вроде бы все в порядке было. А сегодня надел – жмут, заразы!

– Ну так обратно отдай, пускай растянут, – Торвальд наконец-то обнаружил куртку – под ворохом выделанных шкур, которые кто-то свалил на ларь. Спихнув в сторону шкурки, он выдернул кожанку и набросил на плечи. – Вот жопа. Совсем из головы вылетело. Сейчас, погоди. Мам! Мама!

Финна появилась в дверях, увидела встрепанного Эгира, Торвальда в куртке – и тут же поджала губы.

– Мам, а можно нам сюда медовых лепешек? Сейчас мы с Эгиром перекусим быстренько и поедем, – Торвальд изобразил самую милую улыбку, на которую был способен. Лицо у Финны смягчилось.

– Конечно. Сейчас скажу служанке, она накроет на стол. Только убери эту грязь, – она небрежно махнула рукой на точильный камень, пемзу и пучок тряпок.

– Уже убрал, – Торвальд быстрым движением спихнул свое барахло на лавку. – Мы ждем лепешки!

– Мы? Ждем лепешки? – Эгир благоразумно дождался, когда Финна вышла, но все равно говорил опасливым шепотом.

– Не спрашивай. Просто ешь.

– Ладно. Как скажешь. От жрачки я никогда не отказываюсь, – в подтверждение своих слов Эгир тут же схватил с блюда золотую, с хрустящей корочкой лепешку, окунул ее в плошку с медом и откусил, пачкая сладким бороду. – Вкусно! – с трудом проговорил он, усердно работая челюстями. – Умеет Финна на стол накрыть!

Финна, снова появившаяся в проходе, удовлетворенно кивнула и покосилась на Торвальда.

– Да. Моя мать – замечательная хозяйка, – энергично подтвердил Торвальд, и Финна, заулыбавшись, отступила во тьму. – Ну так что там с третьим убитым? – тут же отложил лепешку Торвальд. – Говори!

Эгир, с видимым усилием дожевав лепешку, слизнул мед с усов.

– А что рассказывать? Сам я там не был, только рассказ слышал. Идун пошла в лес за белым мхом – мужу хотела собрать, от поноса. Ты же помнишь, где дом Идун?

– Да. На востоке, у склона.

– Точно. У склона. Там как раз их межа проходит. Ну, Идун не дура к чужакам лезть. Мало ли что там у них за мох, с той стороны. Может, порченый. Идун взяла немного западнее, поднялась вверх, глядь – береза сухая стоит, вся мхом поросшая. Под березой кусты, а из-под кустов – ноги! – Эгир, глубоко окунув кусок лепешки в мед, стремительным движением закинул его в рот, ухитрившись не уронить ни капли. – М-м-м!.. Отличный мед. Липовый, да? Люблю липовый.

Законы гостеприимства святы и нерушимы. Нельзя отказывать гостю в питье и пище. Но… но сколько же можно жрать, мать твою!

Торвальд стиснул зубы, усилием воли успокаивая дыхание. И самым любезным голосом задал вопрос:

– Так чьи же под кустом были ноги?

– Что? Ноги? А, ноги… – Эгир зачерпнул ложкой мед, неспешно облизал ее и снова зачерпнул. – Я что, не сказал? Ну, извини тогда. Бьольва ноги. Горло ему перерезали – так же, как и другим двум. Ты как, поедешь посмотреть? Или тут подождешь, а я сам смотаюсь?

– Нет уж. Я сам посмотрю, – Торвальд поднялся, поправляя съехавшие набок ножны. – Доедай. А я выйду, скажу, чтобы коня седлали. Когда закончишь, поедем.

И надо бы за Ивой заскочить.

Мысль возникла сама собой – и почему-то показалась совершенно естественной. Настолько естественной, что Торвальд даже не обратил на нее внимания. Ну надо и надо. Крюк небольшой, времени уйдет совсем ничего.

Осознание догнало около конюшни. Торвальд. Собрался. Тащить. Иву. В лес. Ту самую Иву, которую пытались пристрелить – пусть будут славны в веках руки лучника, из жопы растущие.

И вот теперь Торвальд намерился привезти Иву в лес, где за каждым кустом десяток этих лучников может таиться.

Отличное, мать твою, решение!

Беззвучно выругавшись, Торвальд пнул очень кстати подвернувшийся под ногу камень, проводил его полет взглядом и выругался еще раз.

Нет. Иву в лес брать нельзя. Ни в коем случае.

Да и вообще.

Разговаривать с убитыми Ива не может, никакой полезной волшбы не знает. Так зачем ее в это дело впутывать? Чтобы видеться с ней почаще? Ерунда! Когда охмуряешь девицу, ее нужно к морю на закате водить, в поля цветущие, к ручьям звенящим. А не к покойникам.

– Эй! Есть тут кто? – рявкнул Торвальд, заглянув в конюшню.

Из денника с жеребой кобылой высунулся слуга, подслеповато прищурил глаза.

– А как же! Есть! Чего-то сделать надо?

– Сам как думаешь? – вызверился Торвальд. – Седлай Жемчужного, я уезжаю! Да поживее, хватит копаться!

Удивленно поглядев на Торвальда, слуга вышел из денника, отложил вилы и снял со стены седло.

– Сейчас будет готово, – голос у него сделался ласковый, успокаивающий, и это тоже почему-то раздражало.

Хотя никакой причины для раздражения не было. Слуга не бездельничал, он с кобылой возился, да и распоряжение Торвальда начал выполнять, не мешкая.

Никакой причины для раздражения нет.

Торвальд, нахмурившись, отступил от двери. По двору неспешно бродили куры, что-то выискивая в пожухлой траве. Под крыльцом, положив морду на лапы, дремала собака, время от времени подергивая черным ухом.

И чего, спрашивается, Торвальд взбеленился? На ровном-то месте?

Не надо так.

Гнев правителя всегда должен иметь причину. Очевидную, весомую. Нельзя злиться по пустякам, нельзя срывать досаду на подданных – объяснял отец. Люди должны ясно понимать, в чем заключаются их проступки. И как эти проступки соотносятся с наказанием. Если не карать за ошибки и злоумышления, люди пьянеют от безнаказанности. Если наказывать невиновных, людям нет смысла поступать правильно. И нет смысла хранить верность правителю.

Сначала Торвальд следовал этому правилу просто потому, что таково было слово отца. Потом, сполна осознав смысл урока, сознательно прилагал усилия, воспитывая в подданных не только страх перед силой, но и благодарность. Получалось, правда, не очень. То ли опыта не хватало, то ли природной гибкости мысли. А может, и того и другого. Но Торвальд старался. А сейчас? Какого Хелля он взбесился сейчас?

– Ну все! Я готов! – Эгир вывалился на крыльцо, громко хлопнув дверью, и собака, проснувшись, испуганно залаяла.

– Наконец-то. Я думал, ты там и ночевать останешься, – поморщился Торвальд.

– В обнимку с бочонком меда? А что. Я мог бы, – коротко хохотнул Эгир. – Ты готов? Едем?

– Давно уже готов, – Торвальд, похлопав по шее Жемчужного, легко вскочил в седло. – Там вообще кто-то был? Около трупа, я имею в виду.

– Ну я же сказал. Идун.

– Идун нашла убитого и сразу же побежала к тебе?! – выразительно изогнул бровь Торвальд. – И часто она к тебе со своими бедами бегает?

– Тьфу на тебя. Идун уже внуков нянчит. Бр-р-р, – передернул плечами Эгир. – Не говори мне такое! Я же себе представил!

– Фу-ты ну-ты, какие мы нежные.

– Конечно, нежные. Это ты тренированный – после пришлой колдуньи ничего уже не боишься.

– В женщине главное не колдовская сила, – наставительно поднял палец Торвальд.

– А совсем другие таланты. Можешь не рассказывать, я в курсе, – заржал Эгир. – Возможно, Идун наделена ими сверх меры – но извини. Я лично проверять не собираюсь.

– Ладно. Не проверяй, – милостиво согласился Торвальд. – Так что там с убийством? Куда пошла Идун?

– К мужу, конечно. Он собрался, сходил, поглядел. А потом уже в город побежал, людей звать. Зашел к Одду, к Бурицлейву, к Тьяльви. Ну а Тьяльви вспомнил, что очень ты этими убийствами интересуешься. Но прямо к тебе они идти не рискнули, заглянули сначала ко мне.

И ушло на всю эту бессмысленную беготню часа три самое меньшее. Вряд ли за это время на месте убийства что-то значительно изменилось, но все равно неприятно.

Вот Хеллева пропасть! Нужно было твердо сказать, чтобы сразу же Торвальда звали, а не яйца три часа мяли.

– Что-нибудь интересное тебе рассказали? – Торвальд, потянув повод, направил коня к узкой тропинке, убегающей в горы.

– А просто убийство тебе уже неинтересно? Нужно что-нибудь позабористее? – фыркнул Эгир. – Рассказывали. Ну как же не рассказать. Но сам знаешь: таким рассказам верить – это ж себя обманывать.

Торвальд помолчал, дожидаясь продолжения. И Эгир продолжил.

– Если верить рассказам, узнать Бьольва мы сможем только по одежде.

С первыми двумя убитыми было точно так же. Хагни слишком долго пролежал в лесу, Фолькмар – в воде, а вода никого не щадит. Но Бьольв… Торвальд встречал его то ли позавчера, то ли третьего дня. За такое время тело испортиться не может. Значит…

– Неужели так сильно избили? – удивился Торвальд. Зачем избивать противника, если у тебя в руке нож? Его резать нужно.

– Нет. Не избили. Там… кажется, там колдовство.

– Уверен? – резко развернулся в седле Торвальд.

– Нет, конечно! Я же там не был! Но по рассказам получается так.

Колдовство. Рядом с межой пришлых. Вот же зараза!

Торвальд, тряхнув головой, глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

Нет. Он не будет нервничать прямо сейчас. Нервничать прямо сейчас глупо. Сначала следует осмотреть тело, поискать следы, поглядеть, что к чему. А потом, может быть, и причин для волнения не останется.

– Вот сюда, – махнул рукой Эгир. – От рябинника направо и вверх. И поглядывай на деревья – Идун на деревьях зарубки оставляла, чтобы дорогу к месту обозначить. О, точно. Вон, погляди!

Первая зарубка белела чуть впереди – узкая, словно новорожденная луна. Немудрено – у Идун с собой наверняка только нож был.

Торвальд, пригнув голову, проехал под легкой занавесью березовых ветвей, обогнул выпятившийся из земли валун, густо поросший зеленым мхом, и двинулся вверх.

Зарубка.

Зарубка.

Еще зарубка.

Сухая береза.

Дерево он узнал сразу – высоченное, разлапистое, в обхвате шире, чем плечи воина. Исполинская мертвая береза возвышалась над молодой порослью, словно скелет великана. Торвальд, не выезжая на поляну, спешился и привязал повод к обломанной ветке дуба.

– Дальше давай пешком. Не хочу затоптать следы.

– Да их Идун уже затоптала.

– А вдруг что-то осталось? Не ленись, слезай.

Торвальд и Эгир, внимательно глядя под ноги, двинулись вперед.

Следы… Следы были. Примятая трава, сломанные ветки, разорванная паутина – возможно, здесь проходила Идун. А может, и не только она. Может, этой же дорогой двигался к месту своей смерти Бьольв.

Впереди уже виднелись кусты, а под ними что-то темное, длинное – видимо, тело. Но Торвальд, усилием воли преодолев соблазн, заставил себя идти все так же медленно. Отпечаток ноги – кто-то, ступив на замшелый камень, поскользнулся, содрав подошвой нежный влажный мох. Размер ступни небольшой – может быть, женщина. Но Бьольв был невысоким, Торвальду где-то по плечу. А значит, необязательно женщина.

Но в любом случае не убийца. Человек, умело и хладнокровно прирезавший троих, не может быть малорослым и слабым.

Хотя…

Если убийца использует магию, физическая сила не так уж нужна.

Нужно, обязательно нужно посоветоваться с Ивой. Уж она-то в таких делах разбирается.

– Эй, ты чего улыбаешься? – оторвал взгляд от земли Эгир. – Следы смешные попались?

– Нет. Просто мысль. Не обращай внимания.

Шаг за шагом, неспешно они подбирались к кустам. Ничего интересного не попадалось, только следы Идун – Торвальд, приметивший на ветке рябинника длинный рыжий волос, больше не сомневался. Это действительно была Идун. Она шла, ничего не подозревая, потом остановилась и замерла на месте – трава примята так глубоко, что можно разглядеть отпечаток ног. Торвальд поднял голову – да, отсюда уже хорошо видно торчащие из-под кустов ноги, обутые в дешевые, неопрятные сапоги. Остановилась, постояла – и осторожно, маленькими шажочками двинулась вперед. Двигаясь за ней, Торвальд и Эгир сошлись около куста, мрачно обозревая истоптанную землю. Убийца, оттаскивая сюда тело, наследил, как медведь в малиннике.

Кажется, он даже не пытался что-либо скрыть.

А может, наоборот. Может, убийца тщательно затоптал что-то важное. Что-то, что могло бы его изобличить.

Опустившись на четвереньки, Торвальд сунулся под разлапистые ветки рябинника.

Твою ж мать!

Мужики не соврали.

Бьольва можно было узнать только по одежде. Изможденное лицо слепо таращилось в небо широко распахнутыми глазами. Кожа обтягивала кости черепа, с болезненной четкостью прорисовывая глазницы, скулы, челюсти. Из-под тонких, растрескавшихся губ проглядывали желтые неровные зубы.

Так люди выглядят, умирая после долгой болезни. Или после голодной зимы – весной, когда съедено последнее зерно, а вываренная кора не дарует ни сил, ни сытости.

Эгир, присев рядом, поднял палочку и осторожно потыкал покойника в щеку. Иссохшая бледно-желтая кожа лопнула, обнажив серые, обескровленные мышцы.

– Ты что делаешь? – гневно зашипел Торвальд.

– Ну а как еще? Я руками за эту дрянь браться не буду! Может, он проклят?

– Может…

Стянув рукав вниз, Торвальд обмотал им руку и дотронулся до Бьольва. Тело было таким же холодным и жестким, как и земля, на которой оно лежало. Кровь на вороте утратила яркий цвет, запеклась грубым бурым панцирем.

– Вчера убили, – вынес вердикт Торвальд. – Утром или днем. Убили и притащили сюда.

– Почему?.. А, ну да. Крови нет, – Эгир быстро оглядел бурую листву под ногами. – Если бы Бьольву здесь горло перерезали, земля в крови была бы.

– Вот именно.

Торвальд задумался.

Бьольв и при жизни особой тяжестью не отличался. Низкорослый, худой, жилистый, он не слишком обременил бы убийцу. А сейчас так тем более – истощенный труп весил не больше барана.

– Давай посмотрим, откуда его принесли, – поднялся Эгир.

Ответ Торвальд, в общем-то, знал, но дело нельзя бросать на полдороге. Он тоже поднялся, завертел головой, осматривая местность. Примятые, сломанные стебли травы тянулись вправо едва заметной тропинкой, и Торвальд мог бы поставить серебряный браслет против деревяшки, что тянутся они прямиком к ручью.

– Что это?

– Где? – обернулся Торвальд.

– Да вон же! На ветке! – Эгир указал пальцем. Торвальд проследил направление взглядом. На ветке действительно что-то было – маленькое, пронзительно-яркое, странное. Осторожно ступая, он приблизился.

– Твою ж мать!

– Что? – мгновенно возник у него за плечом Эгир. – Твою ж мать!

На облетевшей ветке шиповника, ловко подцепленный шипом, болтался клочок ярко-желтой ткани. Маленькая яркая пуговица из неведомого материала, такая же желтая, как и ткань, весело подмигивала им слепым глянцевым глазом.

– Пришлые, – голос Эгира упал до шепота.

– Да. Пришлые, – согласился Торвальд.

И это определенно стоило обсудить с Ивой!