До Суда оставалось меньше суток, когда в Крайтхолл прибыл Совет северных родов.

Не все сразу. Сначала у ворот показались знамена Хольверов — темные, с серебряной волчьей головой. Потом Арвисы, с медными заклепками на дорожных плащах и лицами людей, привыкших считать руду, кровь и выгоду одинаково точно. После полудня въехали Сольмары, привезшие с собой запах речной воды, мокрой кожи и холодного достоинства. Ближе к вечеру — младшие ветви Эштаров, те самые родственники, которые на приемах говорили о верности дому, а в личных письмах наверняка уже прикидывали, что будет с землями, если Огненное Сердце треснет окончательно.

Крайтхолл наполнился людьми, лошадьми, мокрыми плащами, чужими голосами и чужими взглядами.

Нина сидела в северной гостиной и слушала, как замок меняет дыхание.

Раньше он казался ей каменным чудовищем, которое проглотило Эвелину и переваривало ее медленно, со вкусом старых правил. Теперь в нем стало тесно. Слишком много свидетелей. Слишком много тех, кто хотел решить, что делать с женой дракона, не спрашивая жену. Слишком много тех, кто понимал: если Суд признает право Эвелины на развод, это ударит не только по Дамиану и Вейрам. Это даст всем женам северных родов страшный пример.

Женщина может потребовать читать договор.

Женщина может доказать, что ее боль не семейная слабость, а нарушение клятвы.

Женщина может уйти.

Именно поэтому завтра ей будут мешать не только враги.

— Вы опять не слушаете, — сказала Аврелия Морн.

Нина моргнула и повернулась к столу.

Перед ней лежали три стопки документов. Аврелия с утра называла их “костями дела”. Нина мысленно называла иначе: первая — кровь, вторая — ложь, третья — выход.

Кровь: измена, чаша, амулеты, признание Дамиана, показания Грэха, пепельные следы Лиоры, нападение у фьорда.

Ложь: поддельные письма, пепельные зеркала, фальшивая метка Лиоры, подмена брачной строки, попытка оспорить личность Эвелины.

Выход: пластина Роувенов, защитный оттиск из зала малых печатей, платье Марианны, прецедент Серафины Хольвер, клятва Дамиана не удерживать, строка королевского пепла о непрерывности голоса.

— Слушаю, — сказала Нина.

Аврелия посмотрела на нее так, как смотрят дознаватели на очевидную ложь.

— Тогда повторите, что я сказала.

— Что если Севар не сможет оспорить факт измены, он будет оспаривать цену измены.

— Почти. Я сказала, что он будет пытаться разделить измену и магический вред. Он признает личный грех Дамиана, чтобы спасти заговор Вейров. Скажет: да, измена была, но ритуалы, печати и трещина Сердца — результат нестабильной метки леди Эвелины и самовольных действий Грэха, Лиоры и мелких исполнителей.

— Лиора уже не мелкий исполнитель.

— Для отца — станет, если понадобится.

Тая, сидевшая у окна с футляром лент, тихо сказала:

— Он отдаст ее?

Аврелия не смягчилась.

— Если это спасет дом Вейров, да.

Нина посмотрела на запертый футляр с лентами.

Лиора была врагом. Умной, ядовитой, жестокой. Она хотела занять место Эвелины, травила, лгала, пыталась вцепиться в Сердце через кровь Дамиана. И все же в этой фразе было что-то неприятное. Севар мог защищать дочь до тех пор, пока она полезна. Потом сдать ее как слишком яркую ошибку.

Похожее семейное тепло Нина уже видела.

У Роувенов оно называлось долгами.

У Эштаров — родом.

У Вейров — интересами дома.

— Значит, нам надо связать Севара с действиями Лиоры и Грэха напрямую, — сказала Нина.

Аврелия кивнула.

— У нас есть показания Грэха: формула от Севара. Есть слова Эдана: человек Севара. Есть амулеты с кровью Дамиана у нападавших. Но Севар будет утверждать, что Грэх лжет под страхом казни, Эдан спасает себя, а амулеты могли быть изготовлены без его приказа.

Нина взяла один лист.

— А пепельная игла из зеркала с кровью Роувенов?

— Проверка завершена. Кровь Марка Роувена.

Тая ахнула:

— Значит, Марк…

— Не обязательно участвовал именно в зеркальном обряде, — сказала Нина. — Кровь могли взять раньше.

Аврелия подтвердила:

— Марк признал, что Вейры брали его кровь под видом долговой клятвы за месяц до свадьбы. По словам мастера Фаля, этой крови достаточно, чтобы привязать поддельную память к роду Роувенов.

— То есть Севар не просто получил документы. Он заранее взял кровь брата невесты.

— Да.

— Это сильно.

— Сильно, но он скажет, что долговые клятвы с кровью обычны между домами.

Нина потерла висок.

— Удобный мир. Всегда есть обычай для мерзости.

Нэрис Фаль, сидевший у камина, поднял глаза от книги.

— Не всегда, миледи. Иногда мерзость опережает обычай, и тогда его быстро придумывают.

Кайрен, который стоял у двери и делал вид, что охраняет, сказал:

— Мастер Фаль, ваши взгляды становятся все менее оптимистичными.

— Это не взгляды, лорд Кайрен. Это архив.

— Хуже проклятия.

— Долговечнее.

Тая тихо улыбнулась.

Нина поймала себя на том, что это маленькое, почти домашнее перемигивание людей вокруг нее греет сильнее, чем камин. Странно. В этом замке она начинала не с союзников, а с врагов и свидетелей. Теперь вокруг северной гостиной выстроился крошечный круг тех, кто не давал правде умереть: Тая, Аврелия, Нэрис, Мавина, Агна, Ридан, Кайрен. Марк где-то в другом крыле писал вторую часть признания и, возможно, впервые в жизни делал что-то раньше, чем станет поздно. Октавия молчала, но передала Аврелии список старых ключей и допусков, которыми пользовался Грэх.

Даже Дамиан.

Нина не позволила себе додумать.

Дамиан был не “даже”. Он был виновным, который наконец стал полезным.

Этого достаточно.

Пока.

— Где он? — спросила она раньше, чем успела остановиться.

Аврелия не уточнила, о ком речь.

— В нижнем зале. С мастером защитных контуров. Сердце держится, но трещина реагирует на прибытие родов.

— То есть завтра, если спор будет слишком сильным…

— Суд Пламени потому так и называется, — сказал Нэрис. — Сердце не просто слушает. Оно отвечает.

— Судьи у вас тут нервные.

— Источники родовой магии редко бывают спокойнее людей, которые вокруг них врут.

Кайрен тихо произнес:

— Значит, завтра оно точно кого-нибудь поджарит.

Аврелия посмотрела на него.

— Лорд Кайрен.

— Я выражаю тревогу образно.

— Вы выражаете все лишнее.

— Это дар.

— Это шум.

Нина встала.

Мавина, если бы была рядом, немедленно сказала бы “нет”. Но Мавина ушла к Агне проверять тканевые доказательства и обещала вернуться только к ужину, если “миледи не решит умереть без присмотра”.

— Куда? — спросила Аврелия.

— К Сердцу.

Все повернулись.

— Нет, — сказал Кайрен.

— Вы стали предсказуемы.

— А вы все еще ранены.

— Я не собираюсь проводить обряд. Хочу увидеть состояние трещины до Суда.

Аврелия прищурилась.

— Зачем?

— Если завтра Севар попытается сказать, что мое требование развода вредит Сердцу, я должна понимать, что происходит на самом деле. Не по пересказу Дамиана, не по записи Нэриса, не по тревожному взгляду Мавины. Сама.

Нэрис тихо вздохнул.

— Логично.

— Не помогайте ей, — сказал Кайрен.

— Я помогаю делу.

— Вы все ужасны.

Аврелия закрыла папку.

— Идем. Но на пять минут. Без прикосновения к кругам. Без крови. Без ключа в печать.

— Без веселья, — добавил Кайрен.

— Вам оно все равно запрещено, — сказала Аврелия.

В нижнем зале было жарко.

Не как в прошлый раз. Тогда Сердце било рвано, дымилось, тянуло серыми нитями. Сейчас оно держалось ровнее, но вокруг центральной трещины мерцала тонкая золотая перемычка — та самая, которую Нина и Дамиан удержали кровью и клятвой. По краям перемычки бегали красные искры. Каждая вспыхивала, когда в замке сверху звучал слишком громкий голос или когда кто-то из прибывших родов проходил над нижними сводами.

Дамиан стоял у дальнего круга.

Рядом с ним — старый мастер защитных контуров, которого Нина видела впервые. Низкий, широкоплечий, с обожженными пальцами и глазами кузнеца. При их появлении он поклонился Аврелии, потом Дамиану, потом Нине. Не как больной жене. Как хозяйке с ключом.

— Миледи.

Нина кивнула.

— Что с Сердцем?

Мастер посмотрел на Дамиана, но ответил ей:

— Держится на признании вины и вашем отказе принять чужую цепь. Не на брачной верности. Ее сейчас почти нет.

Слова ударили странно.

Не больно даже. Трезво.

Брачной верности почти нет.

Разве могло быть иначе?

— Что будет завтра? — спросила Нина.

— Если Суд признает вашу вину или безумие, Сердце может сорвать перемычку. Оно уже слышало, что вред не ваш.

— А если признает право на развод?

— Зависит от формы разрыва. Если грубо разрубить клятву — трещина уйдет глубже. Если применить прецедент Серафины и развести супружескую связь с временным хранительством — есть шанс удержать.

— Шанс?

Мастер развел руками.

— Миледи, после того, что с Сердцем делали Вейры, Грэх и собственная слепота дома, слово “гарантия” здесь звучало бы как мошенничество.

Нина почти улыбнулась.

— Вы знакомы с Аврелией?

— Она однажды допрашивала меня три дня. До сих пор говорю правду быстрее, чем думаю.

Аврелия сухо сказала:

— Полезный навык.

Дамиан смотрел на Нину молча.

Она почувствовала его взгляд, но не повернулась сразу. Сначала подошла к кругу Эвелины, остановилась на безопасном расстоянии. Имя на металле теперь горело не ярко, а глубоко, с золотой и серебристой прожилкой. Черная сеть почти ушла, но на краю еще оставались серые пятна.

— Это от Лиоры?

— И от старого подавления, — сказал мастер. — Пепельный след въелся не только в метку, но и в то, как Сердце привыкло слышать вашу кровь.

— Его можно убрать?

— Можно. Но не до Суда. Нужна новая формула, свободное согласие хранительницы и признанная вина тех, кто вредил.

— То есть после.

— Если вы доживете до после, миледи, работы будет много.

Кайрен пробормотал:

— В этом доме даже надежда звучит как счет за ремонт.

Нина посмотрела на Дамиана.

Он стоял у своего круга, руки опущены, лицо сдержанное.

— Вы знали?

— О чем?

— Что супружеской верности почти нет, а Сердце держится на признании вины и моей границе.

— Мастер сказал мне час назад.

— И?

— Я подумал, что это справедливо.

Она не ожидала такого ответа.

— Справедливо?

— Да. Брачная верность разрушена мной. Было бы странно, если бы Сердце продолжало держаться на ней. Теперь его удерживает правда. И твое право не стать цепью.

Нина отвела взгляд первой.

Внизу, в зале Сердца, все звучало слишком честно. Там было трудно прятаться за злостью.

— Завтра, — сказала она, — если Совет попытается предложить сохранить брак ради Сердца…

— Я выступлю против.

— Даже если мастер скажет, что так безопаснее?

Дамиан посмотрел на огненный сгусток.

— Безопаснее для кого? Для Сердца — возможно. Для тебя — нет. Значит, это опять была бы старая ложь: спасем дом женским молчанием.

Нина молчала.

Кайрен вдруг тихо сказал:

— Брат, я начинаю подозревать, что тебя подменили на разумного.

Дамиан не улыбнулся.

— Нет. Просто я слишком поздно начал слушать.

Мастер контуров буркнул:

— Для дома поздно лучше, чем никогда. Для женщин, которых закопали, не знаю.

Все замолчали.

И это было честно.

Нина посмотрела на Сердце.

— Я не хочу, чтобы завтра кто-то говорил от имени мертвых жен красивее, чем они сами.

— Поэтому платья и ленты будут в зале, — сказала Аврелия.

— И Агна.

— И Агна.

Кайрен усмехнулся:

— Совет еще не знает, что страшнее всех будет не Сердце, а прачка.

— Совет давно пора постирать, — пробормотал мастер.

Аврелия медленно повернулась к нему.

— Это не войдет в протокол.

— А жаль, — сказал Кайрен.

К вечеру северная гостевая галерея превратилась в штаб.

Тая переписывала последние выдержки из лент. Нэрис готовил перечень всех документов в порядке предъявления. Аврелия составляла линию допроса Севара. Мавина осматривала Нину каждые два часа и с каждым разом становилась злее, потому что пациентка не ухудшалась достаточно сильно, чтобы ее можно было насильно уложить до утра. Агна пришла сама, с корзиной чистых платков, и заявила, что на Суде “будут потеть и врать, так хоть тряпки под рукой”.

Марк принес второе признание.

Он вошел с перевязанным плечом, бледный, но уже без прежней размытости в лице. Положил листы перед Ниной и сказал:

— Здесь все. Долговые клятвы. Кровь. Люди Севара. Письмо Эви, которое я отнес ему вместо того, чтобы приехать. Места, где он встречался с моим управляющим. И список бумаг, к которым я дал доступ.

Нина взяла листы.

— Понимаете, что это уничтожит вашу репутацию?

— Да.

— И может уничтожить Роувенов.

Он грустно усмехнулся.

— Роувены уже уничтожили себя, когда решили, что сестра дешевле земли.

Нина посмотрела на него.

— Это ваши слова?

— Агна помогла.

Из угла донеслось:

— А то мямлил бы до утра.

Марк не обиделся.

— Да.

Нина пролистала признание. В конце стояла подпись, а ниже — отдельная строка:

“Я, Марк Роувен, подтверждаю, что моя сестра Эвелина Роувен-Эштар требовала помощи до ночи измены и ритуального удара. Ее нынешнее требование правды продолжает ее прежнюю волю, а не отменяет ее”.

Нина задержала взгляд на строке.

— Спасибо.

Марк побледнел сильнее.

— Не надо.

— Надо. Не за прошлое. За это.

Он опустил голову.

— Тогда приму. Но прощения…

— Не просите.

— Не прошу.

— Уже лучше.

Когда Марк ушел, Тая тихо сказала:

— Он правда старается.

— Да.

— Вы ему когда-нибудь простите?

Нина посмотрела на дверь.

— Не знаю.

— Это честно.

— Это удобно, когда не знаешь. Не надо притворяться мудрой.

Агна хмыкнула:

— Мудрые обычно врут дольше.

Мавина, перебирая пузырьки, кивнула:

— Подтверждаю как лекарь.

Кайрен, который к этому моменту опять появился непонятно откуда, сказал:

— Я попал на собрание женщин, разочарованных в мудрости?

— Ты попал туда, где тебе могут дать работу, — сказала Агна.

— Я уже ухожу.

— Поздно. Отнесешь эти платки в зал Суда.

Кайрен взял корзину с таким видом, будто ему доверили родовую святыню.

— Если кто-нибудь спросит, я скажу, что это стратегическое снабжение.

— Скажешь, что прачка велела.

— Еще убедительнее.

В какой-то момент Нина вдруг поняла: она не одна.

Не в смысле романтическом, не в смысле “все теперь ее любят”, нет. Замок был полон врагов, полусоюзников, наблюдателей и тех, кто завтра с радостью обменяет ее свободу на спокойствие Сердца. Но в этой комнате люди работали не потому, что обязаны терпеть ее. Они выбрали помогать правде.

Эвелина до смерти искала хоть одного, кто услышит.

Теперь их было больше одного.

Нина опустила глаза к лентам.

Не отдала, подумала она. Еще нет.

Поздно вечером пришла Октавия.

Без предупреждения, но постучала.

Тая открыла и замерла. Старая хозяйка стояла в темном платье, без украшений, только с маленькой связкой ключей у пояса. Уже не с хозяйским ключом — тот был у Нины. Октавия будто стала меньше без него, но не слабее. Скорее старше.

— Я могу войти? — спросила она.

Все в комнате замолчали.

Нина кивнула.

— Входите.

Октавия переступила порог. Посмотрела на ленты, документы, корзину с платками у Кайрена, на Агну, которая сразу прищурилась.

— Что принесла? — спросила прачка.

Октавия не обиделась.

— То, что должна была принести раньше.

Она положила на стол тонкую книгу в темной обложке.

Нэрис резко поднялся.

— Это…

— Дневник моей свекрови, леди Клариссы Эштар. Она была хозяйкой до меня. Именно она передала мне часть старых правил.

Нина посмотрела на книгу.

— Почему сейчас?

Октавия долго молчала.

— Потому что я нашла там запись о Севаре Вейре.

Аврелия сразу подошла ближе.

— Открывайте.

Октавия раскрыла книгу на заложенной странице.

Почерк был сухой, острый, с наклоном влево.

Нэрис прочитал вслух:

— “Молодой Севар Вейр слишком интересуется пепельным способом усмирения брачных меток. Говорит, что старые дома губит женская часть клятвы. Предлагает формулы, позволяющие временно лишать хранительниц голоса без разрыва связи. Опасен. Но может быть полезен, если держать на расстоянии”.

Аврелия подняла взгляд.

— Дата?

— Двадцать семь лет назад, — ответил Нэрис.

Нина медленно выдохнула.

Севар занимался этим не недавно.

Не ради Лиоры.

Не ради Дамиана.

Это была его давняя идея: убрать женский голос из клятвы.

— Почему вы скрывали дневник? — спросила Нина.

Октавия встретила ее взгляд.

— Потому что сначала думала, что там только старые страхи. Потом — потому что боялась, что это докажет вину дома Эштаров не меньше, чем Вейров.

— Докажет.

— Знаю.

— И все равно принесли?

Октавия опустила глаза на ленты.

— Вчера королевский пепел показал, что голос Эвелины не прерван. Я подумала: если мертвая девочка нашла способ говорить, у живой старухи нет права молчать.

Агна буркнула:

— Дошло к старости.

— Да, — сказала Октавия.

Без защиты.

Агна хмыкнула, но ничего не добавила.

Нина смотрела на Октавию.

Эта женщина была частью беды. Не главным злодеем, но дверью, которую много лет держали открытой для зла во имя порядка. И теперь она закрывала хотя бы одну створку.

— Леди Морн, — сказала Нина, — это надо внести.

— Уже, — ответила Аврелия.

Октавия стояла прямо.

— Завтра я выступлю.

Кайрен поднял голову:

— Матушка?

— Да.

— Против Севара?

Она посмотрела на сына.

— Против той части себя, которая ему помогала.

Кайрен опустил корзину с платками.

На лице у него не было шутки.

— Хорошо, — сказал он тихо.

Октавия ушла почти сразу после того, как дневник опечатали. Дамиан с ней не пришел. Нина подумала, знает ли он. Потом решила: узнает.

Ночью замок не спал.

Северное крыло гудело тихими шагами. Ридан проверял посты. Аврелия уходила и возвращалась. Нэрис задремал прямо над архивной книгой, и Тая осторожно накрыла его пледом. Агна устроилась в кресле у двери и заявила, что если кто-нибудь попытается ночью вынести доказательства, она “случайно” уронит на него ведро с кипятком. Мавина сказала, что кипяток не стерилен, и принесла вместо него тяжелую бронзовую грелку.

Кайрен взял на себя обход коридора и каждый раз, проходя мимо, шептал:

— Все тихо. Подозрительно.

Нина не ложилась до полуночи.

Сидела у стола и собирала завтрашнюю речь.

Не красивую. Не слезную. Не “как у жертвы”.

Факты.

Три года брака без голоса.

Измена как нарушение клятвы.

Заговор как усиление, а не оправдание.

Ритуальный удар по метке.

Поддельные письма.

Серая метка Лиоры.

Пепельные зеркала.

Кровь Марка.

Дневник Клариссы.

Прецедент Серафины.

Развод без уничтожения Сердца.

Свободное согласие.

На этих словах она остановилась.

Свободное согласие.

В прошлой жизни оно казалось юридической формулой. В этом мире — почти магией. Потому что все вокруг говорили о долге, крови, Сердце, роде, печати, наследии, страхе, но почти никто не говорил: женщина должна сама согласиться.

Нина взяла темно-синюю ленту Эвелины.

— Завтра, — сказала она тихо.

Стежки не вспыхнули, но ей показалось, что ткань стала теплее.

Тая, сидевшая рядом на полу, подняла голову:

— Миледи?

— Ничего.

— Вы боитесь?

Нина посмотрела на нее.

— Да.

Девушка кивнула, будто ждала именно этого.

— Я тоже.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Значит, мы не памятники и не дуры. Как уже выяснили.

Тая улыбнулась.

Перед рассветом Нина все-таки уснула — прямо в кресле, положив руку на футляр с лентами.

Сон был коротким.

Ей снова снилась Эвелина.

Не в белом платье, а в том самом строгом сером, которое она носила в первые месяцы брака. Она стояла в пустом зале Суда, где еще не было людей, только каменные круги и огонь под полом.

— Они будут говорить, что я умерла, — сказала Эвелина.

— Да.

— И что ты не я.

— Да.

— И то, и другое правда.

Нина молчала.

Эвелина подошла ближе.

— Но есть правда больше: они не имеют права решать, что делать с нашим голосом.

Нашим.

Нина почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— Я не знаю, выиграю ли.

— Знаешь, что скажешь.

— Да.

— Тогда иди.

Нина проснулась от стука.

Не резкого. Твердого.

За дверью стояла Аврелия.

— Время.

Комната зашевелилась сразу. Тая принесла воду, Мавина — последний отвар, Нэрис — список доказательств, Агна — чистый платок, который сунула Нине в руку со словами “не для слез, а для пота, не заносись”. Кайрен — корзину с теми самыми платками и выражение человека, который всю ночь не спал, но будет отрицать.

Платье для Суда выбрали темно-синее.

Платье Марианны.

То самое, на подоле которого было вышито:

“Я, Марианна Эштар, не отрекалась”.

Нина смотрела на него долго.

— Уверены? — спросила Тая.

— Да.

Сегодня ей нужно было не первое признание Иларии и не сухое золото права. Сегодня — Суд. И платье женщины, чье “добровольное отречение” оказалось ложью, должно было войти вместе с ней.

Тая помогала одеваться молча.

Платье было тяжелым. Не по ткани — по памяти. Оно легло на плечи так, будто вместе с ним встали все женщины, которые когда-то не смогли договорить. Корсет не стягивал слишком сильно; Мавина лично проследила. Рукава закрывали руки до запястий, но метку Нина оставила открытой. Ленты Эвелины вплели в пояс и косу. Ключ хозяйки — у пояса. Печать Иларии — на цепочке под платьем, ближе к сердцу.

Когда она вышла в гостиную, все замолчали.

Агна первой кивнула:

— Вот. Теперь похожа не на девку, которую можно усыпить, а на ту, которая сама кого хочешь разбудит.

— Спасибо, кажется.

— Не кажется. Иди.

В коридоре ждал Дамиан.

Он был в черном. Без короны, без мантии, без лишнего золота. Только знак главы рода на груди и перевязанная ладонь. Увидев платье Марианны, он стал еще бледнее.

— Леди Эвелина, — сказал он.

— Лорд Эштар.

Они стояли друг напротив друга несколько секунд.

Потом он опустил взгляд на вышитую строку у подола.

— Я видел эту фразу в записи.

— Сегодня ее увидит Совет.

— Да.

Он поднял глаза.

— Я не буду идти рядом, если ты не хочешь.

Нина посмотрела по коридору. Впереди Аврелия, Ридан, стража. Сзади Тая с футляром, Нэрис с документами, Мавина, Агна, Кайрен. Дамиан стоял отдельно, как будто сам не знал, где ему место.

Виновный.

Свидетель.

Муж.

Дракон.

Не защитник вместо нее. Но сторона дела.

— Идите на расстоянии, — сказала она. — Не рядом. Не впереди. Позади свидетелей.

Он кивнул.

— Хорошо.

Нина пошла первой за Аврелией.

Зал Суда Пламени находился не внизу у Сердца, а над ним — в старом круглом зале под главной башней. Пол был выложен черным камнем, в центре — круг с золотыми и красными линиями. Под этим кругом, глубоко внизу, билось Огненное Сердце. Его удары проходили сквозь пол едва заметной дрожью.

По стенам уже сидели представители родов.

Хольверы. Арвисы. Сольмары. Эштарины младших ветвей. Королевские свидетели. Свободные маги.

Севар Вейр стоял у правой стороны круга. Без Лиоры. В темном сером, с пепельным перстнем, с лицом человека, который еще не проиграл и потому считает себя правым.

Октавия сидела отдельно, рядом с дневником Клариссы, опечатанным королевской лентой.

Марк Роувен — слева, с перевязанным плечом и документами своего признания.

Лиору ввели позже.

Под охраной.

Бледную, в закрытом платье без украшений, с перевязанным запястьем. Она не смотрела на Дамиана. Только на Нину.

Ненависть иногда держит человека прямее корсета.

Аврелия Морн встала у центрального стола.

— Суд Пламени по делу о нарушении брачной клятвы между лордом Дамианом Эштаром и леди Эвелиной Роувен-Эштар объявляется открытым.

Пол дрогнул.

Сердце услышало.

Аврелия продолжила:

— Предмет Суда: требование леди Эвелины о признании нарушения супружеской и брачной клятвы, магического обмана, повреждения метки, подделки документов, незаконного воздействия дома Вейров и права на разрыв брачной связи без утраты голоса и имени.

Северный лорд Брант Хольвер наклонился вперед.

Леди Сольмар сложила руки.

Севар улыбнулся краем губ.

— Дом Вейров заявляет, — сказал он, — что истец стала жертвой не измены как таковой, а повреждения собственной метки, нестабильной магии Сердца и действий отдельных лиц, превысивших поручения. Мы также заявляем, что разрыв брачной связи в нынешнем состоянии Сердца угрожает северным землям, а потому требование развода не может быть удовлетворено без смертельного риска.

Вот оно.

Нина вдохнула медленно.

Аврелия повернулась к ней:

— Леди Эвелина, подтверждаете ли вы свое требование?

Нина шагнула в круг.

Платье Марианны тяжело шевельнулось у ног. Золотые строки на подоле едва заметно вспыхнули.

Она видела всех.

Севара, готового превратить ее свободу в угрозу.

Лиору, которая хотела занять место и теперь готова была разрушить само право.

Октавию, поздно решившую говорить.

Марка, продавшего молчание, но пришедшего с признанием.

Дамиана, стоящего позади свидетелей, как она велела.

Таю, сжимавшую футляр лент.

Агну, прищурившуюся так, будто Совет уже плохо постирался.

Нэриса с документами.

Аврелию, сухую и надежную, как печать закона.

И где-то под ногами — Сердце.

Нина подняла руку с открытой меткой.

— Подтверждаю.

Голос прозвучал ровно.

Громче, чем она ожидала.

— Я требую признать: мой брак был нарушен не моей слабостью, не моим безумием и не моей болью. Его нарушили изменой, ложью, пеплом, поддельными договорами и молчанием тех, кто должен был защищать клятву. Я требую развода. Я требую вернуть мне голос. И я требую, чтобы ни один род больше не называл женскую смерть удобным словом “долг”.

Пол под ней дрогнул.

Огненное Сердце ударило.

Раз.

Суд Пламени начался.