Райан

Финальная сирена разносится над катком, и толпа буквально сходит с ума. Игра окончена. Мы победили со счетом 6:4. Мои товарищи по команде бросаются друг к другу, празднуя успех.

Логан хлопает меня по спине, проезжая мимо на коньках:

— Да, черт возьми! Твой последний пас был просто гребаным шедевром.

Остин уже ищет, чем бы перекусить после игры — явно больше озабоченный своим желудком, чем победой, но я не могу его винить. Мы все заслужили хороший ужин после такого матча.

— Ты был на высоте, — говорит Нейтан, тоже хлопая меня по спине. После того семейного ужина напряжение между нами спало, и, честно говоря… я скучал по своему другу.

— Спасибо, мужик, ты тоже, — отвечаю я.

Он разворачивается и едет к своей семье. Его мама машет с трибун, отец прижимает его к себе, сестра тоже там.

Я чувствую какой-то странный укол в животе. Я смотрю на толпу, ища… что? Не знаю, я никого не ждал, так как я…

Я моргаю, и сердце замирает на долю секунды. Быть не может. Что за чертовщина?

Но она там. Моя мама на трибунах, она улыбается мне так, как не улыбалась уже… черт, много лет. И она не одна — мой отец тоже там. Прямо рядом с ней.

Что, черт возьми, происходит?

Я чувствую, как ноги на мгновение каменеют, а мозг лихорадочно пытается осознать увиденное. Я годами из кожи вон лез, чтобы привлечь их внимание, и я не помню, когда в последний раз они были на моем матче. И теперь… теперь они здесь? Ради меня?

Я проглатываю замешательство и направляюсь к ним.

Когда я наконец подхожу, я не знаю, чего ожидать. Вежливого кивка? Неловкого похлопывания по плечу? Но мама меня удивляет. Она улыбается. Так, будто… она на самом деле гордится.

В ее глазах есть еще что-то. Смесь вины и чего-то похожего на сожаление, возможно. Или, может, я это себе придумал.

— Отличная игра, Райан, — говорит она. — Ты играл очень хорошо.

Я киваю, улыбаясь, в груди все трепещет от этих слов.

— Спасибо, мам. — Я стараюсь, чтобы голос звучал ровно. — Я ценю это.

Отец стоит рядом, глубоко засунув руки в карманы пальто, выражение его лица непроницаемо. Его глаза встречаются с моими на секунду, а затем он отводит взгляд.

— Ты хорошо смотрелся на льду, — говорит он. — Умные пасы. Солидная игра.

Я моргаю, сбитый с толку. Это те слова, которые он говорил Коннору миллион раз. Но мне? Это редкость. Что-то чужое.

— Спасибо, — говорю я, хотя это звучит скорее как вопрос. Я не знаю, как вести себя с такой версией отца.

Секунду никто ничего не говорит. Мы просто стоим в этом странном пузыре тишины, шум толпы и смех товарищей приглушены вокруг.

Затем мама снова заговаривает.

— Нам позвонил Коннор, — объясняет она, и внезапно все встает на свои места. Ведь они ни разу не были на моих играх в Колтоне. Она сглатывает, прежде чем продолжить: — Он поговорил с нами и сказал, что нам стоит прийти и посмотреть на тебя. Что, возможно, мы не были… так вовлечены, как следовало бы.

Я медленно выдыхаю, издавая короткий смешок.

— Лучше поздно, чем никогда, я полагаю.

— Мы не хотели, чтобы ты чувствовал себя ненужным, — говорит она. — У нас не было такого намерения.

Я киваю, сглатывая ком в горле.

— Но именно так я себя и чувствовал, — признаюсь я, видя, как в маминых глазах мелькает боль. — Каждую игру, каждую тренировку, каждую победу… я искал вас глазами. Ждал звонка или хотя бы сообщения, но единственное, что я получал — это напоминания о моих неудачах.

Отец наконец смотрит на меня, сжав губы в тонкую линию.

— Ты всегда был целеустремленным, — говорит он, будто размышляя вслух. — Я думал… может, ты не хочешь, чтобы мы вмешивались. Что тебе нужно пространство. Ты никогда не просил.

— Я не думал, что об этом нужно просить, — отвечаю я, пожимая плечами. — Коннору не нужно было просить.

Он не оправдывается. Просто один раз серьезно кивает.

— Прости, сын. Я ошибся. Я думал, что подталкивать тебя, значит поддерживать. Я не осознавал, что заставляю тебя чувствовать себя вечно вторым.

Я сглатываю, потому что это первый раз, когда я слышу, как отец признает свою ошибку. Первый раз, когда он действительно сказал «прости».

— Я не пытаюсь быть Коннором, — говорю я ему. — Я уважаю все, чего он добился, но я хочу построить что-то свое. Не копию его карьеры. Свой собственный путь.

Отец сжимает челюсть, но коротко кивает.

— Я это понимаю. И я постараюсь лучше это видеть.

Я оборачиваюсь на звук шагов, и вот она.

Изабелла.

Ее щеки раскраснелись от холода, кудри растрепались, а ее улыбка — Боже, эта улыбка — бьет по мне сильнее, чем любой гол. Это та самая улыбка, из-за которой все остальное уходит на задний план.

Она идет ко мне, пробираясь сквозь парней, родителей и хаос послематчевого шума, будто по своему маленькому туннелю прямо ко мне. Когда она подходит, она ничего не говорит. Просто обвивает руками мою шею и прижимается лицом к моей груди.

— Ты был невероятен, — шепчет она.

Я кладу подбородок ей на макушку, вдыхая ее запах. Она пахнет ванилью, сладостями и чем-то еще, чему я не могу дать название, но всегда узнаю, запах ее кожи.

— Спасибо, детка, — говорю я низким, немного охрипшим голосом. — Мне это было нужно.

Когда она отстраняется, она заправляет локон за ухо — она делает так, когда нервничает — и бросает взгляд мне за плечо.

Я уже знаю, на кого она смотрит.

На моих родителей.

— Хочешь познакомиться? — спрашиваю я.

Она кивает, на ее губах играет улыбка.

— Да. Если ты хочешь.

— Хочу. — Я никогда раньше не знакомил девушек с ними, у меня не было серьезных отношений до Изабеллы, и мне не терпится «похвастаться» ею.

Я беру ее за руку и поворачиваюсь к родителям. Мама слегка выпрямляется, а взгляд отца падает на наши переплетенные пальцы.

— Это Изабелла, — говорю я им с улыбкой. — Моя девушка.

Изабелла тепло улыбается:

— Очень приятно познакомиться с вами обоими.

Мама кивает, переводя взгляд с одного на другого.

— Нам тоже.

— У вас просто потрясающий сын, — говорит Изабелла, глядя на меня теми самыми большими карими глазами, которые покорили меня с первого дня. — И на льду, и в жизни.

Мама улыбается, глядя на меня:

— Да. Мы знаем.

— Рид! — я поворачиваю голову и вижу Нейтана, стоящего рядом с Остином и Логаном; он приподнимает бровь.

— Мы идем к Морли праздновать. Ты с нами?

— Иди, — отвечает мой отец. — Мы вас оставим. Идите празднуйте.

Я киваю, улыбаясь им.

— Спасибо, что пришли. Серьезно. Вы даже не представляете, как много это для меня значит.

Я крепче сжимаю руку Изабеллы, и мы идем к выходу. Я бросаю последний взгляд на родителей. Они стоят там как чужие люди.

Они почти не разговаривали годами. Их брак был медленным, безмолвным распадом, свидетелем которого я был все детство.

И долгое время я считал, что любовь всегда превращается в это. В нечто временное. Условное. Разочаровывающее.

Я не позволял себе верить в «навсегда», не совсем. Не подпускал никого достаточно близко, чтобы захотеть этого.

До нее.

С Изабеллой у меня никогда не было ощущения, что это может угаснуть или развалиться. Наоборот. С каждым днем это чувство становится глубже. Сильнее. Будто она не просто часть моей жизни — она и есть моя жизнь.

И нет ни единого шанса, что я когда-нибудь закончу как они. Она та самая. В этом нет никаких сомнений.

Она смотрит на меня, когда мы выходим на холодный ночной воздух, ее кудри танцуют на ветру.

— Ты в порядке? — спрашивает она.

Я киваю.

— Более чем.

— Я так тобой горжусь, — говорит она, и ее глаза светятся в темноте.

Я усмехаюсь, адреналин все еще бурлит в жилах, но это ничто по сравнению с тем, что я чувствую рядом с ней.

— Ты даже не представляешь, как мне нужно было это услышать. — Я обхватываю ее за талию, притягивая к себе так близко, что, между нами, почти нет пространства. Мой голос понижается: — И я не могу дождаться, чтобы показать тебе сегодня вечером, как сильно я тебя люблю.

У нее перехватывает дыхание, и я наклоняюсь, собираясь поцеловать ее, когда громкий стон прерывает момент.

— Господи Иисусе, — бормочет тренер. — Я вообще-то прямо здесь стою. Мне теперь придется уши отбеливать после такого.

Он отпирает машину и открывает пассажирскую дверь.

Миссис Хейс садится внутрь с улыбкой, встречаясь с нами взглядом прямо перед тем, как дверь закрывается.

Она бросает на нас теплый, понимающий взгляд, будто помнит в точности, каково это — быть молодыми и безумно влюбленными.

Изабелла прячет ухмылку, а я снова обнимаю ее, притягивая ближе, пока мы смотрим, как они уезжают.

— Может, в следующий раз подождем, пока не выйдем из зоны слышимости? — говорит она, все еще посмеиваясь.

Я целую ее в висок.

— Не-а. Пусть мучается.

И в этот момент, когда она рядом со мной, теплая в моих объятиях, я знаю: ничто не сможет испортить этот миг.

Ни единая вещь в мире.