День начался обыкновенно — с питательного завтрака для отца, на приготовление которого Элиз израсходовала последние запасы молока и яиц. Выход из ситуации имелся лишь один — отправиться за провизией на рыночную площадь. Она не хотела идти, потому что Эвер после случая с госпожой Боне был сам не свой. Отец же от сомнений её отмахнулся — мол, что ему, старому криотцу, коротающему век на северном ветру, сделается? Отбивался он и тогда, когда Элли бросилась ему на шею, чтобы на прощание поцеловать.

С Изабел они платы не взяли. Денег, оставшихся от других пациентов, хватило бы на что-то одно: молочные продукты или мясо. Выбор был очевиден, однако у мясника девушку ждал приятный сюрприз — свежие, нарубленные на рассвете, кости, с алой мякотью на белых боках, такие, из которых хороши и суп, и рагу, и за которые просят немного.

На выходе из лавки она столкнулась с господином Аднотом. Несмотря на чуть припухшую челюсть, вид тот имел умиротворённый, ведь, пройдя через муки зубные, осознал: человек может и должен быть счастлив только от того, что нигде ничего не болит.

Пекарь велел Элиз подождать, пока не закупит фарш для пирогов, а затем провёл к своей вывеске, и сумка её потяжелела ровно на пару ржаных краюх, щедро посыпанных ароматным тмином.

Остаток утра Элли провела на другом конце селенья. Она умудрилась задремать на кухне у женщины, что держала корову, после кружки парного и под сплетни о нравах, местных и столичных, об угасающей королевской династии, о бесконечной войне.

Люди полагают, будто почувствуют, если с близкими случится беда. Отказываются верить, что несчастья происходят вдруг: пока заваривается чай, ведётся беседа, листается книга... Элли прожила на редкость удачное начало дня и весело шагала по узким улочкам Криота, ни о чём не беспокоясь. Тем сильнее был её ужас, когда она обнаружила Эвера лежащим под письменным столом. Тем горше было понимание, что помочь ему мог… лишь он сам, а значит — никто. Он переживал о здоровье других и забывал о своём. Редко гулял, мало спал. Вот и подвело его большое, доброе сердце.

«Отец!» — губы Элли шевельнулись, когда могилу засыпали землёй.

— Отец, отец, отец… — шелестели, раскачиваясь на ветру, деревья.

Осенью дни в Криоте редко бывали ясными, но в последнее время тучи обходили селенье стороной. Куда-то запропастились вечные сквозняки, и мир наполнялся радостной суетой в стремлении напитаться теплом перед грядущей зимой. А дом Итенов будто погрузился в сон. В приёмном покое больше не звякал инструмент, на кухне не булькали отвары, в прихожей не топтались больные, даже пыль и та зависла в наполняющем комнаты свете Ока.

Резкий стук в дверь в этом царстве дрёмы казался почти что кощунством. Элли отворила, не спросив, кто. Ей было бы наплевать, стой на пороге хоть король. Но это был не Антуан Гланц, а всего лишь криотский голова — господин Блез.

Староста считал себя человеком импозантным. Он не всегда находил средства на ремонт дорог, оправдываясь войной, но каждый сезон шил себе очередной дублет, и не красоты, а необходимости ради, ведь от переживаний за отчий край неумолимо рос вширь.

Элли взяла у Блеза пальто, тяжёлое, просторное, словно шерстяное одеяло. Самого его проводила на кухню. Машинально заварила чай. Некоторое время сидели молча, глядя друг другу в глаза, она — бесстрастно, он — взволнованно, не решаясь завести беседу. Наконец слуга народа нашёл в себе смелость заговорить.

— Элиз, сочувствую вам, так сказать, из-за кончины господина Итена. Все мы любили Эвера, и потому мне вдвойне тяжело ставить вас, так сказать, перед фактом. Но раз иначе нельзя…

Платок, извлечённый гостем из кармана, был таким нарядным, что Элли показалось неправильным утирать им потную шею и лоб.

— Мне очень жаль, Элли, но батюшка ваш задолжал. Он был, — Блез постучал кончиками пальцев по губам, подбирая слово, — м-м-м-мечтатель, так сказать. И если криотцы готовы простить вам (смею обмолвиться, дорогая наша госпожа Боне не желает ни монеты за инвентарь, что некогда изготовил для Эвера её супруг), то столичные ремесленники не так щедры. Ингредиенты для лекарств, инструменты по уникальным эскизам, книги! Ох, во имя Астеры, зачем они в нашей глуши?! Непозволительная роскошь! В общем, госпожа Итен, дом вместе со всем имуществом придётся изъять. И ничего тут не попишешь, так сказать!

Блез умолк, ожидая реакции девушки. По его опыту, та должна была как минимум запричитать. К просьбам и жалобам он был человек привычный, если не сказать — устойчивый. На удивление, не последовало ничего такого. В день похорон в душе Элиз разверзлась пустошь. Самое худшее произошло, а больше ей нечего было бояться.

В голову Элиз приходила мысль отдать старосте подарок Изи, однако два грамма хрусталя не возместили бы кредиторам и половины списка. Заметив алчный блеск в глазах гостя, она отвергла эту идею.

Громыхнул железный засов. Снаружи послышался звук удаляющихся шагов. Элли прижалась спиной к двери и устало вздохнула. Блез давил на неё своим присутствием. Когда ушёл, ей сделалось легче дышать, сразу посветлело в доме.

Из предбанника открывался вид на лестницу, кусочек кухни, часть приёмного покоя. Жаль, что придётся расстаться с местом, где прошла вся жизнь. С особенной тоской она думала об отцовских инструментах и книгах. Но Изабел права. Вещи не нужны, чтобы помнить. Пальцы нащупали гладкий шарик, подвигали его по цепочке влево-вправо. Звук трения хрусталя о звенья успокаивал. Оставалось понять, как быть дальше.

Под чьей-то тяжестью застонало крыльцо.

«Бум, бум, бум!» — створка дрогнула от стука.

«Неужели вернулся?» — спросила себя девушка, ладонь её легла на засов.

К счастью, за дверью стояла не дородная фигура господина Блеза, а всего лишь Изи. Элиз обрадовалась швее, насколько это было возможно в сложившихся обстоятельствах, однако не смогла скрыть растерянности, вызванной её приходом. Изабел опередила вопросы:

— Мне всё известно, Элли, и я не могу оставаться в стороне. Не потому, что хочу ковыряться в чужом горе. Это не по мне, — она передёрнула плечами. — Я пришла, чтобы предложить тебе уехать со мной и вместе попытать счастья. Ты что-нибудь слышала о Кристальном? Да-да, тот самый остров, где нехватка мастеров. А мне, говорят, в шитье равных нет. Да и твои знания сгодятся. Всё же не каждый в травах разбирается и грамоте разумеет. Спасибо Леону, деньги на первое время есть. А вот от компании не откажусь. Что скажешь? По рукам?

Вместо того чтобы пожать ладонь Элиз, Изабел вложила в неё свой платок.

— Ну-ну, не плачь, милая. Радоваться надо. Мы начинаем новую жизнь!

Едва взглянув на белоснежную ткань, девушка передумала реветь. Работу госпожи Боне ни с чем не спутать. Той же сложной вышивкой был украшен платок Блеза. Точнее — вещь принадлежала вовсе не ему. Перед Элли картина действительности развернулась так же п

о

лно, как пейзаж открывается взгляду с холма. Ей стало ясно, откуда Изабел узнала о бедственном положении лекарской дочки в столь короткий срок, почему некогда явилась к Итенам за помощью и отчего теперь стремится променять на неизвестность вполне налаженный быт. Криотский голова женат, но не это важно.

Она

не хочет быть рядом

с ним

!

— Вот и правильно, девочка. Ни к чему нам лишние слёзы. Будем держаться стойко, — по-своему растолковала реакцию сиротки Изабел. — Приходи к моему дому на заре. Аднот едет за мукой в порт. Он нас и подбросит.

Подушечки пальцев гладили красную грудку снегиря, помещённого на белое поле рукой Изи. Платок! Она бросилась вслед за хозяйкой вещицы, но та уже скрылась из виду.

Вечером её вновь посетил господин Блез. На этот раз староста пришёл не один, а в сопровождении двух господ из Фростфорта — законника и оценщика.

Честная компания плавно перетекала из комнаты в комнату, пока не обошла весь дом. Они осмотрели каждую мелочь, не обделили вниманием ни один предмет и, наконец, сообщили Элиз своё экспертное мнение. Суть его заключалась в следующем. Дом и всё, что внутри, пойдёт в уплату долгов, хотя покроет не все, но, если у госпожи Итен отсутствует иное имущество — она ведь ничего не утаила от комиссии, не так ли? — то и взять с неё сверх того не получится, а значит, придётся кредиторам удовлетвориться тем, что есть.

У Элли была лишь одна просьба — позволить ей провести в родных стенах последнюю ночь. На рассвете она съедет, а ключи передаст через пекаря, который любезно согласился подвезти её в Наст. Важные господа чувствовали себя героями, разрешая бедной девушке ненадолго остаться в отчем доме, а на прочее, включая её дальнейшую судьбу, им было начхать.

Впоследствии Блез жалел, что не поинтересовался планами Элиз, поскольку, продав двор со всеми постройками сыну кузнеца из соседней деревеньки, который, женившись, решил отделиться от отца, прочь из селенья отправилась и прекрасная Изабел, почти-вдова Боне. А уж на какой корабль взошли обе, того не знал даже господин Аднот, заскочивший к голове, чтобы отдать ключи от бывшего дома Итенов.