Рядом кто-то жалобно стонал. Так может плакать лишь раненное животное, не иначе. На лоб ложилась влажная ткань, жаль только, что быстро теплела и высыхала. Шёпот уверял, что всё будет хорошо, просто надо держаться. В горло лилось горькое питьё. Мерещились размытые лица.

Новый стон прозвучал близко, слишком близко для того, чтобы быть чужим. Элли осознала, что он шёл из недр

её

груди и что это

её

тело горит в агонии. Тьма вновь затопила разум и освободила его лишь на рассвете.

Сквозь облепленное снегом окно в комнату проникали пучки света. Они заставляли Оливера спать с предплечьями на лице, как будто того, что ноги гвардейца не уместились на сундуке и упирались в пол, было мало. Самый наглый луч атаковал веки Изабел — те, сопротивляясь, дрожали. Голова швеи покоилась на уголке подушки, согнутые колени свешивались с койки, узковатой для двоих.

Элиз попробовала приподняться на локтях. Мышцы болели, однако повиновались. Отец говорил, что перенапряжение снимается двумя способами — ожиданием или лёгкими нагрузками. Проваляться несколько дней не её вариант.

«Значит, клин клином», — решила она и, откинув одеяло, стала осторожно, чтобы не тревожить Изабел, спускать ступни с изножья кровати.

Она сползла на пол, очутилась на четвереньках. Прислушалась — ни шороха. Изабел и Оливер спали, измотанные дорогой и дежурством у постели больной. Элли медленно поднялась на ноги. Конечности угрожающе тряслись, а всё же держали.

Платье свисало со спинки кривого стула. Шаг за шагом она добрела до неказистого предмета мебели. Оглянувшись на гвардейца, глаза которого по-прежнему прикрывали руки, стянула с себя вымокшую за ночь с лихорадкой рубашку и развесила на стуле вместо платья. Последнее пришлось надеть на голое тело, но всё лучше, чем снова захворать.

Всё-таки недаром Бальтазар прозвал её Мышкой. Тихонько, словно юркий зверёк, Элли выскользнула за дверь. Новое помещение встретило б

о

льшим количеством окон, и она зажмурилась от решетивших воздух полос, в которых плавали блестящие чешуйки пыли.

Когда глаза привыкли, Элли разглядела длинный стол с чистой скатертью, лавку, накрытую шкурой. На стенах висели связки трав, лука, чеснока. На открытых полках стояли горшки разных размеров и форм. Шкафчик с резными дверцами прятал от любопытных взоров свои секреты. В чугунной печи едва слышно шипели угли, наполняя комнату теплом. Льняная занавеска, закреплённая на балке у потолка и спускающаяся до самого пола, отделяла дальний угол от остального пространства. За ней наверняка притаилась кровать, и Элли попятилась, боясь вторжением разбудить хозяев дома.

Под её стопой скрипнула доска, занавеска отъехала в сторону. Над скромным ложем возвышался человек. Тот самый старик, что накануне спорил со старостой из-за пленниц, теперь разминал поясницу боковыми наклонами. Элли не знала, что предпринять. Её взгляд метался по комнате в поисках укрытия. Первым порывом было ввалиться обратно к друзьям, но её учили, что сбегать невежливо. Так она и стояла на пороге, не в силах пошевелиться. Из оцепенения её вывел знакомый дребезжащий голос:

— Во! Ожила, значится. Это ты правильно, это молодчина. Умереть — дело нехитрое, всегда успеешь!

Элли посмотрела на старика. Тот потянулся к изголовью кровати, на которое облокотилась его вечная спутница, сгрёб её кривое, сучковатое тело в пятерню и, опираясь на него, доковылял до лавки. Уселся напротив девушки. Руки, сухие, узловатые, легли на верхушку палки крест-накрест, когда старик выставил ту перед собой. Линялые глаза исследовали лицо Элиз, а она, вспомнив о приличиях, склонила голову, коснулась пальцами лба.

— Тебе бы поесть, немощь — в чём только душа держится? — да не рыбин, а молока козьего. Я для внука сберёг, а этот непутёвый ушёл в ночь, прихватив бутыль побольше. Ему мы лучше натрём хренку в квас! — он весело подмигнул Элиз, и она не сдержала улыбки.

Взгляд старика устремился вниз, на босые ступни, которыми Элли перебирала в попытках согреться. Она не нашла обувь, да и не особо искала — боялась шуметь. Холодные доски, меж тем, бодрили не хуже ушата воды из проруби.

— Поди сюда, дочка, присядь, — старик похлопал по скамье.

Стоило Элли запрыгнуть на лавку, дверь в комнату распахнулась. В открывшемся проёме возникла фигура Изабел. Обнаружив пропажу, швея судорожно сглотнула и, растирая ладонью центр груди, привалилась к косяку.

— Слава Астере, — выговорила она, — ты здесь…

— Тута, тута, — проворчал старик, — где ж ей ещё быть?

Тем временем за спиной Изи показался Оливер. Он положил ладони швее на плечи, и Элли, заметив, что та не сбросила их, опустила голову, пряча улыбку.

— Проснулся, голубчик? Чего тогда стоишь, к бабе будто цепью прикованный? Воду неси, за съестным лезь в подпол! Девки твои, чай, не д

у

хи лесные, их кормить надобно от случая к случаю! Или, скажешь, не так?

Оливер отпрянул от Изабел. Его пальцы прошлись по волосам, оправили камзол, по-военному вытянулись вдоль бёдер.

— Прости, отец, растерялся со сна. Говори, что делать.

Впервые за долгое время Элли чувствовала себя хорошо. Она запивала ржаную краюху подогретым молоком, прислушиваясь к беседе Оливера с гостеприимным, лишь с виду брюзгливым хозяином. По телу разлилось приятное тепло, на душе воцарился покой. В груди почти не пекло, ведь в прошитой лучами комнатке не было ни Бальтазара, ни леди Торн, никаких презрительных взглядов. Ей привычна была простая жизнь. Будь её воля, она бы осталась здесь, но… На крыльце загромыхало. Кто-то тяжело топал по ступеням, сбивая с подошв снег. Дверь открылась — в дом проник поток света. В перламутровом прямоугольнике на полу появилась тень, но она ускользнула, как только на неё наступил Даниэль Фолкнет.

Око вызолотило его волосы, вопреки зиме выкрасило кожу в бронзу, дотянулось до дна янтарных глаз. Уголок его губ дёрнулся вверх при виде Элли. Он толкнул створку, явно не рассчитав силу. Та с грохотом захлопнулась, и он зашипел, сжимая ладонями голову, как если бы проверял на спелость тыкву.

— Дед, — простонал Дэнни, — а, дед. Дай кваску, да поострее.

Старик подмигнул Элли: мол, «А я что тебе говорил?», и подвинул к краю стола горшочек с пряно пахнущей жижей.

Наступая носками на пятки, Даниэль избавился от сапог. Стряхнул с плеч полушубок, повесил на крюк у двери. На молодом человеке осталась лишь тонкая рубашка, да и та расшнуровалась, открыв, к смущению девушек, загорелую шею и грудь. Даниэль же застенчивостью не страдал. Даже не пытаясь поправить одежду, уселся рядом с Элли.

— Жилет забыл, — ехидно заметил старик.

— Не забыл, его Зар сжёг, — Дэнни подтянул к себе миску.

— Что, магией?! — округлил глаза Оливер.

— Нет, зачем, бросил в печку. Сказал… — он пощёлкал пальцами, вспоминая: — «Красота спасёт мир. Эта вещь его убивает».

За столом воцарилось молчание. Только плечи Изабел мелко тряслись, и ещё она зачем-то прикрыла рот кухонным полотенцем. Дэнни ухватил ложку, согнулся над миской, вдохнул терпкий аромат и отстранился.

— Не могу…

Он глубоко дышал, сдерживая спазмы. На висках выступил пот. Губы сжались в струну, побелели.

Элли взяла со стола чистую кружку. В небольшом бочонке в углу нашлась вода. В связках на стенах — мята, ромашка, чабрец, зверобой; в шкафу — ягоды шиповника и немного мёда. Она поставила кружку на печку. Сама стала ждать рядом. Благо Изи успела притащить обувку. Как только сбор заурчал, пустил пар, ударил в ноздри горько-сладким, Элли обхватила кружку заранее стянутой с крючка прихваткой. Вернулась к столу и, довольная собой, сунула готовый отвар Даниэлю под нос.

Тот посмотрел на неё вопросительно. В глазах девушки не было ни враждебности, ни смеха, лишь интерес и нетерпение. Сквозь вязкую муть, в которую, казалось, превратился его мозг, пробилось понимание. Бальтазар будто бы упоминал, что одна из пленниц — травница. Он наклонился к посудине, втянул густой дух. Запах приятный. На вкус — первый глоток оставил во рту горечь трав, ягодную кислинку и сладость мёда — ничего, даже очень.

Напиток, увы, кончился быстро. Дэнни осушил кружку, обжигая пальцы, губы и нёбо. Боль отступала мягко, как море во время отлива. Тошнота отпустила горло, которое сдавливала до сих пор. Желудок перестал бунтовать и потребовал пищи. Рукам вернулась твёрдость.

«А Мышка-то у нас волшебница!» — подумал Дэнни, а вслух спросил:

— Можешь сделать ещё?

Пока мужчины помогали старику по хозяйству, женщины собирались в дорогу в комнатке, из которой на рассвете сбежала Элиз. Какая-то добрая душа (Оливер?..) принесла сюда их сумки.

Элли откопала свежие рубашку и платье. Это был последний комплект чистой одежды, и она надеялась, что по пути в замок их не настигнет ещё какое-нибудь бедствие. В противном случае надеть будет нечего. Но тогда ей и не понадобятся вещи, ведь новые испытания она попросту не переживёт. Элли уложила грязное бельё на дно сумки и, чтобы облегчить работу гребню, запустила в спутанные пряди пальцы.

— Давай помогу, — предложила Изабел.

Изи уже облачилась в простое, но отлично сидящее платье. Заплела волосы. Почистила накидку от грязевых брызг. От глаз Элли не укрылось, что швея схуднула, точёное лицо осунулось, с переносицы не сходил залом. Если красота Изабел пострадала от злоключений, что уж говорить о ней, об Элли? Наверняка она похожа на живой труп. Как бы там ни было, Элли мысленно благодарила Изабел за заботу, за осторожные, не тревожащие рану, прикосновения к голове, за аккуратную — волосок к волоску — косу.

На прощание Изабел и Оливер поклонились старику. Одна — коснувшись лба, другой — по-фламийски, с прижатым к сердцу кулаком. Он и опомниться не успел, как Элли, привыкшая жить словно вольный ветер, взяла в свои руки его сморщенную ладонь и прижалась губами к тыльной её стороне. Она поцеловала эту руку так, как не раз целовала руку отца, прежде чем тот оставил её одну в этом мире. Глаза старца, того же чайного оттенка, что и у внука, только поблёкшие с годами, увлажнились. Несколько раз он порывался что-то сказать, но лишь погрозил пальцем.

— Бывай, Захария! — сказал Дэнни и толкнул дверь.

За ним вышли остальные.

Ночью Астера топила окрестности в жидком серебре. Утром Око Солиса напитало снежную глазурь розовым сиропом. Деревья и дома отбрасывали тонкие сиреневые тени. С резных коньков срывались капли, похожие на самоцветы. Они разбивались на сотни радужных брызг, падая вниз. Акмар зарумянился, заурчал волной, разнежился. Скалы укутались в мягкие, пастельные тона. Элли с замиранием сердца следила за птицами — резкими росчерками на фоне дымчатых скал. Дэнни повёл их в горку, прочь от берега, прокладывая тропку между пыхтящими трубами домами.

Жилище старосты оказалось основательным: к дому прилегала продолговатая пристройка, двор с навесом и сараем окружала крепкая плетень.

«То, что нужно для большой семьи», — подумала Элли.

Члены этой самой семьи выстроились в ряд здесь же, на улице перед крыльцом. Они переминались с ноги на ногу, иногда перешёптывались, поглядывая на то, как подсаживает на буланого свою невесту Бальтазар. Первым процессию заметил паренёк лет шести с россыпью конопушек на носу и парочкой возле. Он подёргал сестру за рукав, и, когда та обернулась, Элли узнала девушку, что вчера разбила кружку от избытка чувств. Сегодня рыжие кудри прятались под платком, но взгляд… взгляд с прежней ревностью впивался в предмет обожаний. Тихий вздох прошелестел и тут же растворился в прозрачном воздухе. Как Бальтазар услыхал его — загадка. Он обернулся, ища глазами друга.

Око вдохнуло краски в каждую частичку мироздания, кроме лица Бальтазара. Элли вновь изумилась тому, как бела его кожа. В этом он мог бы состязаться с магами льда. Правда, ни у одного из них глаза не блестели обсидиановым глянцем.

Даниэль кивнул Нелсу. Тот посмотрел требовательно, с укором. Взгляд старосты словно вопрошал: «Когда ж ты уберёшься в замок, наконец?» На это Дэнни ответил усмешкой и поманил пальцем Элиз. Она передала ему кружку, что всю дорогу грела ей ладони, а он поднёс отвар Бальтазару, сунул в руки, игнорируя его удивлённый вид.

Леди Торн тем временем отвлеклась от разговора с няней. Когда она выпрямилась в седле, свет огладил её лицо, отразился от гладких волос и переливчатыми волнами прошёлся по шубке. Элли залюбовалась сапожками, приоткрытыми бархатной юбкой, — кто додумался отделать их мехом остальной одежде в цвет?

— Приветствую вас, о, прекрасная леди Патриция! — Даниэль изобразил идеальный фламийский поклон.

Патриция не ответила, лишь чуть нахмурила брови. Тем временем Бальтазар прикончил напиток. Казалось бы, это невозможно, но радужки его посветлели. Проявились очертания губ, словно неведомый художник мазнул кармином по чистому холсту. Он уставился на друга, как на спасителя, как на бога, сошедшего с небес, чтобы даровать исцеление. Из его ладоней пустая кружка перекочевала в руки одного из солдат. Дэнни придвинулся к Бальтазару, что-то прошептал.

На Элли уставились две пары глаз. Тёмный взгляд остановился на ней не более чем на долю секунды. Что было в нём, точно не скажешь — слишком быстро тот обратился к покинутой леди Торн. Светлый взгляд задержался на девушке чуть дольше, и ей вдруг взбрело в голову, что искры веселья служат прикрытием для вдумчивости, таящейся на янтарной глубине. Элиз не замечала, как её пальцы возят по цепочке кулон.

Они пробирались по снегу осторожно, поскольку под ним мог скрываться лёд. Шли пешком все, кроме леди. Её фигурка покачивалась впереди в такт шагу буланого, которого лично вёл под уздцы Бальтазар. И хотя снежинки за ночь превратились в кристаллики, и тропа забирала наверх — к горному проходу, Элли радовалась, что не придётся лезть в седло. Лошади порой всхрапывали, но в целом вели себя смирно. Люди прерывали молчание лишь затем, чтобы передать в конец колонны указания. И те, и другие чуяли коварство гор.

В очередной раз оторвав взор от собственных стоп, ломающих плотную корку, Элли увидела, что Бальтазар, Даниэль и Патриция на миг замерли на высшей точке перевала. По бокам от этой троицы, словно руины древних врат, вздымались лиловые пики, а за ними простиралось безоблачное золотисто-розовое полотно. Пара шагов — и силуэты исчезли в проёме. И только когда Элли сама очутилась «на пороге», её глаза отыскали их, спускающихся в долину, на вогнутом дне которой покачивались на ржавых ногах сосны-великаны, а на противоположной стороне рвалась ввысь скала. Нет, не скала. То был врезанный в неё замок, с округлыми зубчатыми стенами, островерхими башенками, рядами тёмных окошек, высоченным донжоном и его знаменитым венцом.

У Элли перехватило дыхание. Те же чувства восторга и робости она испытала в детстве, когда впервые отправилась во Фростфорт с отцом. Трудно было вообразить, что для жителей столицы каменные стены, ажурные балконы, статуи, лазурная эмаль на куполах главного храма Астеры, серебряные ходики на башне Академии льда являлись такой же обыденностью, как для неё колючий ветер с Акмара, шёпот листьев и сочной осоки, стрёкот насекомых и пение птиц. На ярмарке Эвер купил ей леденец на палочке с клюквенным соком. Она подносила сладость к свету и вглядывалась в прозрачную алую сферу, различая в той крохотные пузырьки.

Хрустальный купол Лайт-Тауэра, горящий в лучах Ока багряным пламенем, напомнил ей тот леденец. Слухи о замке оказались правдивыми, и Элли стало любопытно, как выглядит он, когда на Амираби опускаются сумерки. Верно ли, что рушит тьму, точно маяк?

Недаром перевал показался ей некими вратами — он будто вывел путников в другой мир. Если Пискатерра смотрелась так, словно её посыпали из бездонной солонки, в котловине у подножья замка снега не было вообще. О том, что ночью свирепствовала метель, говорили лишь белые клочья на верхушках сосен. Дорога же была чистой. Кто-то предусмотрительно посыпал её каменной крошкой, чтобы укрепить.

Когда они с Изабел и Оливером нагнали впереди идущих, Бальтазар взбирался на коня. Он устроился позади невесты и нащупал поводья, отчего леди Торн оказалась в кольце его рук. На губах девушки заиграла смущённая улыбка, сделав её лицо ещё более привлекательным.

Между тем, солдаты подвели остальных лошадей. Видя, как Оливер помогает Изабел вдеть ступню в стремя и подтянуться наверх, как один из служивых пытается проделать тот же трюк с причитающей нянькой, Элли пришла в ужас. Её ноги покалывало от желания бежать. Она попятилась и упёрлась спиной во что-то твёрдое. Чужие пальцы осторожно сжали ей плечи, а голос тихо сказал:

— Не бойся. На этот раз поедешь со мной, а я не дам тебе пораниться.

От Даниэля пахло разреженным горным воздухом, калёным кедровым орехом, мёдом с травянистыми нотками арники. Под тёплыми ладонями напряжение схлынуло с плеч. Его уверенность передалась ей. Вчера казалось, лучше умереть, чем полезть на ненавистное животное ещё хоть раз. Сегодня она въезжала верхом в распахнутые ворота Лайт-Тауэра.

Мужчины, женщины, дети выстроились вдоль мощённой булыжником дороги, чтобы приветствовать своего герцога. Их глаза наполнялись слезами при виде Бальтазара и Патриции, но умиление быстро сменялось растерянностью, стоило им обратить внимание на бесцветные пряди пришлых девиц.

На небольшом возвышении, у подножья которого иссякала толпа встречающих, стоял мужчина, одетый дорого, но строго, с забранными в хвост русыми волосами, светлыми глазами, а фигурой и статью — вылитый Бальтазар.

Последний же остановил коня, подождал, когда ножка Пат коснётся брусчатки, когда невесту вновь окутает забота няни, и направился прямиком к ожидавшему чуть поодаль господину.

Элли не могла видеть лица Бальтазара — только спину, тем не менее от неё не укрылось, как напряглись его мышцы, когда он заключил незнакомца в объятия, и как дрогнул его голос при произнесении такого, казалось бы, простого слова:

— Дядя.