Предгорья Пиренеев с окситанской стороны оказались не такими безлюдными, как ожидалось. Каждая долина была занята и кем-то обрабатывалась. Крестьяне, завидев вооружённый отряд, предпочитали прятаться. Тем, кому это не удавалось, приходилось кланяться и заискивать перед молодыми бандитами. Наличие же домины верхом на статном жеребце сказывалось благоприятно. Видимо, в глазах людей знатная домина своим присутствием облагораживала шайку вооружённых бандитов до отряда гвардейцев. Отметив это обстоятельство, Санча старалась держаться во главе. Васки, запомнившие урок де Бланшфора, теперь высылали вперёд разведку. В роли головного дозора выступали попеременно быстроногие Икац с Генцой. Теряться из виду и уходить далеко вперёд Зумар им запретил. Бертран тащился с грузом в хвосте, но успевал время от времени отбегать в сторону, чтобы сорвать что-нибудь или выкопать корешок.

Ручей Святого Поликарпа вытекал из сужающейся долины, ограниченной крутыми склонами, поросшими лесом. Это путникам не понравилось, хотя ручей вёл в нужную сторону — строго на восход. Посовещавшись, решили спуститься пониже к долине Од, но для этого им пришлось переходить вытянувшуюся вдоль ручья горную гряду. Если не пытаться забираться на невысокие вершины, то местность была вполне проходима. Изрезанный ландшафт оставлял мало возможностей для разбивки полей, из-за чего признаки жилья людей стали встречаться всё реже.

На следующий день васки дружно признали Санчу лучшим охотником. Санча добыла здорового подсвинка метким броском серебряной монеты. В руки местного крестьянина.

На третий день обнаружили впереди обширную долину, расширяющуюся по направлению к реке Од, и решили обойти её по предгорьям.

Новое испытание настигло путников с той стороны, откуда не ждали. Лошадей пробил понос. Генца настаивал на днёвке. Собственно, никто и не возражал. Нашли место у подходящего ручья и занялись привычным делом — обустройством лагеря.

Генца решил, что лошади отравились, и принялся отпаивать их. Мушкила действительно чувствовал слабость и сильно колотящееся сердце, поэтому послушно пил воду через силу. А с трофейной кобылой Генце так же легко договориться не получилось. Утолив жажду, лошадь никак не хотела совершать над собой насилие.

Через некоторое время Зумар почувствовал какое-то беспокойство.

— А где монах? — спросил он Кепу, стоявшегу на страже, а точнее, сидевшего на валуне, откуда мог обозревать окрестности.

Кепа пожал плечами:

— За валежником вроде ушёл.

— Давно?

— Почти сразу, как встали, — подтвердил Кепа.

Зумар схватил копьё и вознамерился идти искать Бертрана. Кепа, озадаченный Зумаром, видимо, стал приглядываться шире и заметил на крутом склоне вдоль ручья карабкающегося человека.

— Зумар! А не наш ли это монах? — позвал Зумара Кепа, указывая ему на человека рукой.

— Чего он? Больше нигде валежника не нашёл?

— По-моему, он удирает, — поделился своим мнением Кепа. — У него котомка за спиной.

— Ах ты!… — выругался Зумар и зычно скомандовал: — Проверьте, что пропало!

Пропажу первой обнаружила Санча.

— Книга!

— А кошель?

— Кошель на месте, — ответила Санча, и Зумар заметно успокоился. Зато неожиданно взбодрился приунывший было Мушкила.

— Йиго-го⁈

— Что это такое? — Генца, как только услышал о сбежавшем Бертране, вместо проверки вещей полез осматривать фураж. Запустил руку в мешок, вытащил горсть зерна, высыпал обратно, пошарил, вытащил снова, отставил мешок. Взялся за торбы, высыпал их содержимое на свой плащ и теперь то ли спрашивал, то ли возмущался.

На плаще лежали оставшиеся в торбе зёрна вперемежку с разорванными на мелкие кусочки зелёными листьями. Генца взял зелень в руки и понюхал. Подошедший Икац тоже взял листочки в руки и уверенно сказал:

— Это наперстянка. Я её для бабушки Мирен собираю иногда, когда у неё сердце болит. Если перебрать, то яд.

— Негодяй! — возмутился Генца.

В это время метавшийся по лагерю Мушкила принял решение и рванул вдоль ручья.

— Мушкила! — заорал Кепа. — Лучше с другой стороны! Там прохода может не быть.

Мушкила принял совет, развернулся и поскакал вдоль ручья в противоположном направлении.

Вслед ему уже кричала Санча:

— Мушкила! Мушкила! — но Мушкила даже не обернулся.

Санча осуждающе посмотрела на Кепу. Тот ответил удивлённо:

— А мы что? Не будем догонять вора?

Зумар распорядился:

— Кепа, вместе с Икацом идите вслед Мушкиле. Найдите и приведите.

— Да он обход искать пошёл. Перелезем за вором гору, там и Мушкила будет, — выразил Кепа своё мнение.

— Я с вами пойду! — заявила Санча.

— Ваша милость… — дружно собрались отговаривать Санчу васки.

— Генцу оставьте с кобылой. Икац с Кепой вперёд, меня не ждите, а Зумар со мной, — определила порядок движения Санча, и васки приняли приказ к исполнению.

* * *

Вот уж воистину, то понос, то… волки. Мушкила вновь столкнулся с этими хищниками. Ему удачно подвернулась тропа, которая вела в обход горы. Он уже навострил уши, чтобы искать вора. В этот раз для разнообразия неожиданностью был он сам. Волки и жеребец увидели друг друга одновременно, но это не помешало стае хищников мгновенно сориентироваться и организовать погоню. Скоро Мушкиле стало не до Бертрана и унесённой им книги. Его догнали.

— А-а-а! — почти по-человечьи заорал от боли Мушкила, которому в ляжку впились волчьи зубы. Он крутанулся, обтирая задним бедром ствол небольшого деревца, сбивая повисшего волка.

— Йа-а! — жеребец лягнул копытом зверя, как только почувствовал размыкание челюстей волка. По ощущению попал, но хищник не издал ни звука, оставляя Мушкилу в неведении насчёт эффективности своего удара.

Оставшаяся пара из догнавшей троицы волков заступила дорогу, оттесняя добычу в рощицу, где вертлявая лошадь не сможет активно крутиться, а вот им будет проще нападать с разных сторон. Однако цель их охоты действовала не по правилам. Вместо того чтобы испугаться и отступить, это «мясо» кинулось на них в атаку. Волки прыснули в стороны, не желая ставить свои зубы против копыт, а добыча рванула мимо. Волки рванули следом. На короткой дистанции на старте у них было преимущество в ускорении, они уже предвкушали кровь жертвы.

Волки все делали правильно. Любая цель их охоты действовала бы из желания спастись прежде всего. Мушкила же дрался, чтобы победить. Рванув вперёд между увернувшихся волков, он прекрасно понимал, что не избежит их атаки и если ничего не предпринимать, то оба волка повиснут на нём, вцепившись зубами. И ладно, если только в ляжки. Скорее всего, один уцепится в ногу, а второй будет целить в горло. Потому Мушкила им подыграл, но сделал по-своему. Не стал убегать со всех сил, а немного подвернул, раздавая тем самым роли хищникам: правому рвать ляжку, а левому горло. И встретил правого дуплетом задних копыт, поворачивая голову навстречу левому, чтобы побольше прикрыть горло, осознанно пропуская волка до шеи. Ожидаемо волк всё же вцепился куда смог, но ему не удалолсь перехватить горло, а Мушкила, подломив переднюю левую ногу, тут же опрокинулся на него сверху, перекатившись через волка всей своей массой.

Волчара опомнился быстрее, чем жеребец вскочил на ноги, и засеменил на полусогнутых лапах в сторону укрытия между камней. Двигался он достаточно вяло, видимо, кувырок под конем не обошёлся без последствий, но и Мушкила не стал его добивать. В кустах уже появились отставшие в погоне, а желание вступать в новый бой улетучилось через рваные дыры в шкуре.

Мушкила рванул по найденной им ранее тропе дальше. Волки продолжали его гнать, но малыми силами нападать не решались — выжидали удобного момента, когда смогут навалиться всей стаей. Мушкиле стало тоскливо. Страх и безнадёжность снова посетили его. Ему вспомнился Мустафа. Ведь он встретил его в такой же безнадёжной ситуации. Мушкила как будто снова посмотрел в его мёртвые глаза и зло всхрапнул:

«Нет же, не в такой же. Вот тропа, и я не знаю, что будет за поворотом! Это испытание! В пасть вам ноги! Я не буду молить о помощи, мне нравится мой хвост!»

А за поворотом пространство расширилось и открылся извилистый луг. Сомнительно, чтобы по нему можно было убежать от волков, но Мушкила мог прилично оторваться, чтобы… дальше продолжить гонку. А сама тропа уходила вправо вверх по косогору, где выше, на небольшой ровной площадке стояло старое ветхое приземистое здание из камня. Даже отсюда виднелись прорехи в кровле. Нежилое.

Почему Мушкила выбрал это здание он объяснить себе не мог. Добежав до каменной постройки, он остановился у входа. Волки ещё больше отстали, замедлившись при виде человеческой постройки.

Двухстворчатые толстые двери были приоткрыты. Было тихо. Удивительно, что двери висели на петлях, на которые до сих пор никто не позарился. Ведь железо. Мушкила осторожно просунул голову в помещение, не имевшее окон, но освещаемое солнцем через прорехи в крыше. Убедившись, что никого, кто мог бы его выгнать в постройке не оказалось, он смело вошёл и мордой прикрыл створки дверей за собой. Замерев, словно призадумавшись, Мушкила развернулся к дверям задом и, оперев круп на двери, улёгся на пол, заблокировав своей тушей двери. Жеребец устало закрыл глаза, но тут же открыл, заметив необычное. На противоположной стене на освещённом лучами солнца пятне висел, скособочившись, старый деревянный крест.

«Храм?»

Из тёмного угла на свет вышел Бертран. Он обнимал на груди котомку, в которой угадывались очертания свёртка с книгой. В широко раскрытых глазах бывшего монаха плескался ужас.

Мушкила же все остатки сил потратил на борьбу с волками и не имел ни сил, ни желания атаковать. Всё, на что он был сейчас способен, — изображать мнимое спокойствие и демонстрировать угрозу. Но лёжа. За дверью скреблись и рычали волки. Так что непонятно, какая угроза действовала на Бертрана сильнее.

— Что тебе нужно от меня, конструкт? — спросил слабым голосом Бертран.

«Камни» в голове Мушкилы завертелись в бешеной карусели. «Камни» впервые настойчиво «выли», и это отдавалось болью. В глазах жеребца потемнело. Он угрожающе захрипел, стараясь не выдать слабость. Бертран такую реакцию понял по-своему.

— Па́тер но́стер, кви эс ин цэ́лис, санктифицэ́тур но́мэн Ту́ум. Адвэ́ниат рэ́гнум Ту́ум. Фи́ат волю́нтас Ту́а…– стал молиться Бертран (66). Страх покинул его, слова молитвы наполняли его решимостью. — Кво́ниам Ту́ум эст рэ́гнум эт ви́ртус эт гло́риа ин сэ́куля. А́мэн. Изыди!

Молитва подействовала, но не так, как ожидал Бертран. Волки пропали. А через некоторое время сверху прозвучало:

— Они оба тут!

Икац, забравшийся на крышу здания, заглянул в прореху кровли. От звука его голоса Бертран рухнул на колени. Мушкила нашёл в себе силы отодвинуться от двери и в неё просунулся Кепа.

— Подлый вор! — Кепа отобрал котомку у Бертрана. Не для сохранности имущества, просто Бертран прикрывался ею от сыпавшихся ударов. Вскоре к Кепе присоединился Икац. Впрочем, васки били Бертрана не смертным боем и недолго. Не увечили, понимали, что вора будут казнить, так к чему лишние муки. Не по-христиански это. Бертран не молил о пощаде, молча терпел побои. Мужественно.

Санча с Зумаром появились к тому моменту, когда Кепа с Икацом уже подустали лупцевать Бертрана, связали ему руки сзади, а из той же самой веревки, от которой освободили его несколько дней назад, Икац связал петлю, вдел в неё голову Бертрана, другой конец перебросил через ветхую балку и проверял, наваливаясь весом, выдержит ли?

Санча метнулась к Мушкиле, а Зумар поспешил помогать братьям.

— Вы с ума сошли? — Санча окрикнула своих гвардейцев, разглядев, чем они занимаются. Девушка протянула руку, указывая на покосившийся крест. — В храме?

Васки смутились настолько, что даже переглядываться не решились. Настолько им стало стыдно смотреть друг другу в глаза. Но братья есть братья, не сговариваясь, они схватили тушку Бертрана и поволокли его наружу.

Только теперь Бертран открыл рот:

— Ваша милость, отриньте договор! Не губите свою душу! Бога ради! Всё, обещанное им, ложь! Не губите свою душу!

Васки выволокли вопящего Бертрана. Санча погладила морду Мушкилы между глаз, пообещала ему вернуться и вышла из здания вслед васкам.

Васки споро нашли подходящее деревце и поставили под ним Бертрана, ожидая домину.

— Ты подлый вор и отравитель! — Санча встала в трёх шагах от Бертрана.

— Грешен, Ваша милость, хотя украл не у Вас и отраву положил лошадям, чтобы ослабели, но не померли! Но это ничто по сравнению с Вашим грехом! Откажитесь от договора с конструктом, пока не поздно! — прошамкал Бертран разбитым ртом.

— Про какой договор ты говоришь и что за конструкт?

— Ваш жеребец — конструкт! Исчадие дьявола, вестник Сатаны! Конструкт обещает вечную жизнь, больше он ничего не может. Не бессмертие, вечную жизнь в возрождении. Даже если то не ложь, Вы обречёте себя на вечные муки без всякой надежды на спасение! Одумайтесь, Ваша милость!

— Ты меня перед смертью задурить хочешь? — сделала шажок вперёд Санча.

Голос Санчи прозвучал так безжизненно, что Бертран понял, следующие слова будут приказом его повесить. А ещё Бертран понял, что ошибался. Санча не имела ни малейшего представления о природе своего жеребца!

— Вы с конём так хорошо понимаете друг друга, и я подумал, что вы уже договорились. Таких лошадей не бывает, Вы же понимаете это? Он разумен! Я уверен, он читает Евангелие, стоя над Вашим плечом! Он лишь притворяется!

— Да, он необычный, — согласилась Санча, — Мушкила разумен, но не потому, что он исчадие ада, а потому что ангел! Мой ангел-хранитель!

Глаза Бертрана, наливающиеся гематомами, снова широко открылись, как и его рот в полнейшем изумлении.

Санча хмыкнула на такую реакцию Бертрана и, внезапно подобрев, спросила:

— Так зачем тебе книга? Ты не взял серебро!

— Я делал списки с книг в монастыре, но я хочу перевести Писание, чтобы оно было доступно простым людям, не ведающим латинского. А ещё я слышал, что сарацины пишут свои книги на шатби (67), который сами же и делают. Шатби сильно дешевле пергамента. Вот я и направился паломником в королевство Леон, чтобы достать шатби для новой книги…

От такого признания даже у васков опустились руки.

— А чего сразу не сказал? — спросил Зумар.

— Конструкт копыто наложил. Я его сразу понял. Таких лошадей не бывает!

— Что-то не сходится у меня, — проговорил Зумар. — Ты говоришь, что до смерти лошадей травить не хотел, а сам Мушкилу исчадием ада зовёшь? Но отравить не хочешь?

— Грех это. Убийство животного — тоже грех. Мушкила не родился конструктом. Конструкт вселяется в живые существа ненадолго. Приносит свою весть или заключает договор и исчезает. За что же коня губить?

— Как же он весть свою принесёт, если говорить не в состоянии? Не путаешь ли ты всё, монах? — Санча тоже попыталась поймать Бертрана на противоречии.

— То мне самому странно, Ваша милость, но, должно быть, есть способ! Опять же никто несовершенен, кроме Бога. Ошиблась, бестия? Но что от Вас ему надо, ума не приложу!

— А что надо твоему конструкту?

Бертран с укоризной посмотрел на Санчу, но проглотил «твоего конструкта». Впрочем, укора Санча всё равно не заметила — лицо Бертрана уже превратилось в один сплошной отёк.

— Боль, страдания и смерть. Вот что ему нужно. И побольше.

«И поменьше праведников», — подумал Бертран, но вслух говорить не стал.

* * *

«Камни» снова наслали Мушкиле видение. Он снова чувствовал себя двуногим. Ему было также плохо, сердце колотилось, глотку стягивал спазм, во рту ощущалась горечь яда. Он выпил яд. Он не отводил глаз от лежащего на полу кубка. Его голову обнимала молодая женщина и плакала. Её горячие слёзы падали на его лицо, и она шептала:

«Тата, ноли мори! Ноли мори!» (68)

Конец второй части

66 — «Отче наш» на латинском языке.

67 — Шатби — бумага. Центр производства высококачественной бумаги в аль-Андалус располагался в городе Шатиба (Хатива) неподалёку от Валенсии. По названию города и называли бумагу. Ещё ранее бумагу, попадавшую в Европу от арабов через Сицилию и аль-Андалус называли «багдатикос» по названию столицы Арабского халифата — Багдада.

68 — Tata noli mori — папа, не умирай (латин.)