Виноруз обладал уже почтенным для воина возрастом, в его волосах уже проглядывала седина. Война — дело молодых. Однако в родовых дружинах ценили таких ветеранов, как Виноруз. Он не стал даже десятником, не блистал статью или воинскими подвигами, но повидал много и ещё больше слышал. Виноруз был осторожен, насколько может быть воин осторожен, не будучи заподозренным в трусости. И любознателен. Кругозор амазихов не был слишком широк. Война и добыча, скот, пути и источники воды — вот основные темы, интересующие мужчин амазихов. Виноруз не являлся исключением, но в отличие от молодых воинов его круг общения был необычайно широк и трепал языком он не просто для развлечения, а целенаправленно собирал нужную информацию. Закономерно, что в отряде реграга Виноруз был своего рода справочной. Разве что Мустафа больше него мог знать про торговые пути, тот был всё же из караванной стражи, походил по миру больше Виноруза. За советом к Винорузу обращался и сам аглид, иногда даже публично. Поэтому реплику молодого воина о швырянии Мушкилой факелов он мимо ушей пропустить не мог. Имея зачатки аналитического мышления, Виноруз не мог подобно остальным воинам отбросить такую возможность по причине, что не было такого никогда и быть, значит, не может, чтобы конь кидался факелами.

Подловив молодого воина, когда тот занимался своими лошадьми и рядом не было посторонних ушей, Виноруз опустил руку на его плечо:

— Что ты там говорил про Мушкилу и факелы?

Юноша замотал головой, как бы отказываясь от своих слов. Но Виноруз не отставал:

— Как может конь кидать факелы? У него же нет рук? Как он мог копытом факел схватить? — как бы проявляя недоверие к прошлым словам воина, спрашивал Виноруз. Юноша сообразил, что «учить» его не будут, и несколько расслабился, проявив откровенность:

— Он и не хватал, шмякнул копытом и факел сам полетел!

Виноруз недоверчиво хмыкнул. Это окончательно сломало плотину молчания юноши, несправедливо наказанного за честные слова. Он взял из седельного кармашка дротик, положил его на крупный камень так, чтобы наконечник лежал на земле, а меньшая часть древка возвышалось над камнем, и, резко топнув ногой по висящему в воздухе концу древка, отправил его в полёт. Дротик пролетел дюжину шагов и ткнулся наконечником в сухую землю.

— Вот так! — ответил юноша и пошёл забирать свой дротик. Он придирчиво осмотрел наконечник. Дротик не воткнулся в сухую землю, упал, и юноша опасался, что придётся теперь править остриё.

Демонстрация произвела на Виноруза впечатление. Но Виноруз знал, для того чтобы докопаться до истины, нужно задавать вопросы пока можешь их придумать.

— А как он факелы на камни положил?

Юноша пожал плечами.

— Этого я не видел. Факелы же рядом с костром лежали приготовленные. Может, пихнул копытом, — он тут же дрыгнул своей ногой, показывая, как это могло быть. Виноруз покачал головой и отошёл от парня.

— Ты мне веришь? — вдогонку спросил тот, но Виноруз отмахнулся рукой, мол, пустое. На самом деле у Виноруза не было оснований не верить молодому воину. Незачем ему было врать, но, возможно, он видел не всю картину и чего-то додумал. Так бывает. Виноруз часто сталкивался с тем, что очевидцы одного и того же события описывали его по-разному и даже противоречиво.

* * *

Основное войско реграга догнали к вечеру. Несмотря на потерю трети отряда, ещё трёх воинов по жребию пришлось оставить с раненными в Уджде, аглид Мунатас находился в приподнятом настроении. За стадо баранов в Уджде удалось выручить тысячу дирхемов. За всех сразу получилось меньше, но цена оказалось всё равно высокой, а времени у аглида было мало. Аглид решил, что удача, наконец, поцеловала его, и пока она не отвернулась, он рассчитывал на добычу ещё и в Тлемсене. Медлить не следовало, и аглид поспешил явиться «пред очи» каида, дабы успеть донести свою версию событий и исключить кривотолки, которые явно будут не в его пользу. Перед уходом он попросил Мустафу не попадаться на глаза каиду и коня придержать, чтобы не шатался в своё обыкновение по лагерю.

В момент разговора Мушкила был рядом, Мустафа как раз одевал на него ту самую красочную попону, найденную в касаре у зеннетов. Дело в том, что Мушкила простыл, после захода солнца, когда жара уходила, его начинало знобить. Сказалось купание в заводи быстрой речки недалеко от Уджды. Мушкила на привале залез в заводь по самое брюхо и призывал ржанием Мустафу «потереть ему спинку». Зная любовь своего коня к водным процедурам, Мустафа отказать не мог. Купание и вкусняшки были единственной валютой, которую признавал Мушкила. То ли разгорячён был Мушкила после дороги, то ли вода реке оказалось слишком холодной, но вот вечером Мушкила стал жаться к костру, что и вызвало беспокойство у Мустафы. На слова аглида Мушкила не выражал возмущения или несогласия, а ведь речь шла об ограничении его свободы. Мустафа отнёс такую реакцию к последствиям болезни. Но на самом деле, с того ночного боя Мушкила много чего понял в товарно-денежных отношениях у двуногих, и сам был согласен не отсвечивать, чтобы не повторять судьбу тех баранов, которых они пригнали в Уджду.

Каид Муххамад принял Мунатаса в своей обычной дружелюбной и уважительной манере, как и полагалось между воинами. Благосклонно выслушал аглида, кивнул, услышав про свою долю, и спросил лишь о потерях. Мунатас ответил, но заметив пристальный взгляд Муххамада в конце молча отрицательно мотнул головой, отвечая на невысказанный вопрос. После этого Муххамад потерял к Мунатасу интерес и переключился на другого аглида.

Возвращался к своему отряду Мунатас уже в подпорченном настроении. Муххамад не забыл коня Мустафы, и это было плохо. «Злопамятный шайтан», — буркнул аглид, уже подойдя к кострам своего отряда.

Упоминание шайтана услышал гревшийся у костра Мушкила. С этим словом у Мушкилы были непростые взаимоотношения. Двуногие употребляли это слово в разных и неоднозначных ситуациях. Раньше Мушкила воспринимал его как похвалу или восхищение. Двуногие отмечали этим словом что-то или кого-то выделяющегося необычными качествами, силой, скоростью, красотой, злобой. Например, злобностью Мушкилы двуногие определённо восхищались. По мере освоение языка двуногих и их образа жизни Мушкила понял, что со словом шайтан он ошибался, и значение его противоположное и оскорбительное. А ещё позднее опять понял, что ошибался и может быть и так и так. Всякий раз, слыша это слово, Мушкила пытался разобраться с его значением. И, в конце концов, пришёл к выводу: двуногие радуются и восхищаются всем, что необычно и неожиданно, но только если это необычное и неожиданное никак не затрагивает лично двуногого. А если затрагивает, то и окрас слова шайтан будет уже другим, злым и обещающим неприятности. Если Мушкила лягнёт двуногого, то наблюдавшие это воины назовут его злобным шайтаном восхищённо и одобрительно, а вот тот, кому досталось копытом, употреблял это слово в совершенно противоположном значении. Собственно, это касалось всего, что говорили или делали двуногие. Мустафа часто употреблял слово «фаийда» (17) прежде чем что-то сделать. Двуногие все делали только ради этой фаийды. Если двуногий не видел свой фаийды, то заставить его было трудно. Эту концепцию Мушкила уловил быстро, сам такой. Только вот двуногие часто видели фаийду там, где Мушкила решительно ничего не понимал.

А ещё двуногие могли давать фаийду в долг. Делать что-то для двуногого в расчёте, что тот отплатит тем же когда-нибудь потом. Ну допустим. С понятием долга у Мушкилы почему-то проблемы не было, такая концепция ему была понятна.

Так ведь двуногие ещё могли и не отдавать долг. Но самое интересное, двуногие могли придумать, что им должны на ровном месте. И пойти требовать долг силой. По крайней мере такой повод был у похода на Тлемсен. Как это работает, Мушкила не понимал. Единственно, он пришёл к выводу, что если двуногому очень нужна фаийда, а получить её он не может, то он станет отбирать её у другого.

* * *

На следующий день выпадал на аль Джума — день собрания, то есть пятница. Войску в походе пятничную молитву проводить необязательно, но альморавиды в исламе видели источник легитимности их власти над амазихами, да и над всем Магрибом. Свой аппетит к завоеваниям они не скрывали. Опять же фаийда от них изрядно подпитывала молодое государство. Военачальники альморавидов сочетали религиозный фанатизм с прагматизмом, поэтому днёвку, необходимую для роздыха лошадям и ослам, они запланировали на пятницу.

Бо́льшая часть войска собралась на большом поле, рядами рассевшись на попонах и одеялах, обратившись лицом на восход к мифическому городу Мекке. В этом войске не было ни одного человека, побывавшего в хадже. Даже марабуты, взятые альморавидами с собой в поход, не были хаджами. Путь до Мекки в это время лежал через многочисленные тайфа (18), раздираемые междоусобными войнами. По центру в первых рядах сидел цвет альморавидов, а перед ними проповедовал марабут. Его зычный голос распространялся далеко над головами притихших воинов, но можно предположить, что половина собравшихся его всё равно не слышала.

Мушкила, раздираемый любопытством, очень хотел подойти поближе, но и каид Муххамад был там же, в центре. Помня наказ Мустафы, он стоял в отдалении и напрягал уши, чтобы расслышать марабута. Марабут постоянно переходил на язык разговора с богом и обратно, на язык амазихов. Снова разговаривал с богом, потом вдруг сел, отвернувшись от собрания. Точнее, сел так же, как и все, лицом на восход. Через некоторое время снова встал разговаривать с богом и опять обратился к собранию на их языке.

Столько новых слов Мушкила давно не слышал. Оказалось, что язык для разговоров с богом не такой уж бедный и простой. Просто не все двуногие его хорошо знали.

В сутолоке людей, расходящихся по своим делам после совместной молитвы, Мушкила потерял из виду марабута. Его самочувствие стало заметно лучше, появился аппетит, заглушить который помог Мустафа с торбой зерна. Зерна в фураже отряда теперь хватало, и Мушкила ленился пастись на луге. Тем более что там делать? Всё вытоптано и выщипано. Вторую половину дня Мушкила посвятил поискам марабута, но нашёл его только ближе к вечеру и то благодаря собранию двуногих и звуку его голоса, опять разговаривавшего с богом.

У марабута был шатёр, перед котором сидели несколько десятков двуногих и внимали голосу марабута. Мушкила пользовался своим статусом неразумного животного, гуляя, где ему вздумается. Сами двуногие не позволяли другим двуногим ходить где вздумается. В некоторые шатры не пускали и даже округу охраняли, дозволяя пройти выборочно, а то и вовсе не дозволяя. Но на коня запрет не распространялся. Поэтому Мушкила свободно подошёл сбоку к марабуту и встал в нескольких шагах сбоку и за спиной марабута. Его заинтересовал предмет, который марабут держал перед собой на деревянной подставке. На этот предмет конь пристально косил глазом. Так Мушкила лучше видел, но разглядеть толком ничего не успел. Марабут спрятал предмет в мешочек и, развернувшись к собранию спиной, стал напевать на языке, понятному богу. Двуногие стали бить поклоны, и Мушкила с опаской отошёл подальше.

После захода солнца, уже в темноте Мушкила снова услышал голос марабута и, влекомый своим любопытством, поспешил к его шатру. Того предмета у марабута не было, но появление коня не прошло незамеченным. После молитвы один из воинов шутливо заметил марабуту:

— Кажется, в нашей умме прибыло, — и показал рукой на коня.

— Все мы созданы Создателем и к Создателю тянемся, даже пребывая в невежестве, — ответствовал марабут с улыбкой.

Перед самым рассветом Мушкила снова услышал знакомый призывный зов от палатки марабута. Это кричал… ребёнок двуногих, который постоянно ошивался около марабута и созывал громким голосом на очередное собрание. Мушкила явился, но снова был разочарован. Того предмета перед марабутом опять не было. Зато марабут с улыбкой показал коню его место с краю, что вызвало бурный взрыв смеха у собравшихся. В этот раз марабут был короток и Мушкила, потеряв интерес, убрался восвояси. Там уже вовсю собирался отряд к выходу, и Мустафа волновался за больного коня:

— Куда ты провалился, Мушкила?

Вместо коня ответил Изем, второй после выбывшего Агерзама остряк отряда:

— На салят (19) ходил! — Изем заметил косые взгляды воинов и стал оправдываться, — сам видел, как он на аль-Джума был.

Мустафа тем временем осмотрел Мушкилу и решил, что тот здоров:

— Субханналах! (20) — сам Мустафа не сомневался в целительной силе веры.

Следующие два дня переходов войска Мушкила по возможности прибегал на зов мальчика-муэдзина. Всё же войско растягивалось прилично, и отряд реграга часто становился на отшибе в качестве боевого охранения.

В один из таких визитов Мушкиле повезло. Он наконец-то увидел тот самый предмет перед марабутом. Ничего подобного Мушкила раньше не видел, но в то же время ощущал, что предмет ему знаком. Чиниться и терять время Мушкила не стал, прямиком направившись к китабу (21), чем смутил марабута, если не испугал. Однако марабут первым делом захлопнул китаб и прижал к груди как наибольшую ценность.

Мушкила раздражённо фыркнул и отступил на пару шагов, как бы приглашая марабута вернуться к прежнему занятию. Марабут с подозрением поглядел на коня и снова разложил Коран на подставке. Листая страницы бумажного китаба, он косился на коня, но, убедившись, что тот спокоен, вернулся наконец к чтению. Мушкила сделал осторожный тихий шаг и повернул голову, чтобы тщательно рассмотреть китаб.

Светлые желтоватые страницы китаба были испещрены вязью знаков.

ХРЯСЬ! ХРУМ! ХРУМ! Камни в голове Мушкилы пришли в движение, и часть из них распалась на более мелкие, преподнеся не знание, но понимание. Знаки были Мушкиле знакомы. А может, и не Мушкиле, но он теперь знал, что в некоторых камнях содержится знание об этих знаках. Он их различал и главное, он знал, что эти знаки означают слова двуногих! Получается, в этом случае это слова языка для разговора с богом. И марабут их тоже знает!

Мушкила возбуждённо стал переступать задними копытами, с трудом удерживая передние, чтобы марабут опят не забрал своё чудо.

Конечно же, интерес коня к китабу марабут заметил, но понял по-своему. Для него это было не просто китаб, к слову, дорогая вещь, но Коран, священное писание. Необычный интерес коня к Корану — определённо знак свыше. Только вот какой и о чём?

После салята марабут взобрался на свою осёдланную лошадь и двинулся следом за Мушкилой, который привёл его к стоянке реграга. Заметив, что конь остановился, марабут поинтересовался у воинов о хозяине коня.

— Которого? Этого? Мушкила? Вон, ариф Мустафа.

Ариф выступил вперёд, марабута он узнал, конечно.

— Хм… Мушкила? — удивился марабут. — Ты знаешь, что это означает?

Мустафа медленно кивнул подтверждая.

— Странное имя для коня.

— Он его заслужил, — не вдаваясь в подробности, пояснил Мустафа.

— В последние несколько дней Мушкила приходит на салят, — сообщил марабут.

— Я так и понял, убегает по зову муэдзина.

— И давно так?

Мустафа отрицательно покачал головой:

— Он любопытный и очень умный.

— И злобный, — вставил своё слово Изем.

— Субханаллах! Удивительный конь! — марабут напрочь проигнорировал слова Изема. — Он так тянется к Корану!

Тут Мустафа немного охладил религиозный пыл марабута предположив, что Мушкилу заинтересовал сам китаб. Если у марабута есть два китаба, то можно было бы посмотреть, к какому конь подойдёт.

— Нет другого китаба, — разочарованно вздохнул марабут.

— Я не могу его удерживать, чтобы он тебе не мешал, хазрат, — Мустафа развёл руками. — Если его удерживать, то все узнают, почему его зовут Мушкила.

— Пусть приходит, — улыбнулся марабут.

Марабут уехал, оставив недоумевающих воинов разглядывать Мушкилу по-новому.

Разве можно теперь такого коня подозревать в одержимости джинном?

17 — Фаийда — польза, прибыль (араб.)

18 — Тайфа — мусульманские эмираты-княжества, отколовшиеся от халифата.

19 — Салят (араб.) — намаз, ритуальная молитва в исламе

20 — Субханаллах — «Аллах чист от любых недостатков». Верующие произносят, когда становятся свидетелями какого-либо чуда.

21 — Китаб (араб.) — книга. В данном случае Коран.