«Сегодня наша очередь в разъезд (22)», — с этими словами пришёл утром к Мушкиле Мустафа, подтаскивая седло. Это означало, что Мустафа намеревался ехать сразу на Мушкиле. По их негласной договорённости Мушкила вставал под седло только для выполнения военных задач.

— Тебе твой марабут объяснял, что зеннеты — хариджиты, неправильные мусульмане? — Мустафа был в хорошем расположении духа, он явно подшучивал над конём. История, поведанная марабутом накануне, произвела на Мустафу большое впечатление. Впрочем, как и на всех реграга. Воины через свою призму мистического мировоззрения воспринимали случившиеся не иначе как чудо. Мустафа слышал краем уха о сплетнях, которые ходили о необычном уме и поведении его коня, и сам склонялся к сходному выводу, что ему всё же достался джинн в конском обличии. Была, конечно, вероятность, что Мушкила действительно заинтересовался китабом, но для чего ему при каждой возможности бегать на салят? В итоге сегодня утром Мустафа практически уверовал и очистился от подозрения Мушкилы в обладании нечистой силой. Его религиозное восприятие не дало ему сделать правильный логический вывод, зациклившись на саляте. Мушкила бегал не на салят, а на зов мальчика-муэдзина, так он определял текущее местонахождение палатки марабута среди сутолоки большого войска.

Мустафа часто разговаривал с Мушкилой. Тот был идеальным собеседником, поддерживая беседу пофыркиванием, мотанием головы или даже презрительным попукиванием, но не перебивал Мустафу. С другой стороны, у Мустафы складывалось впечатление, что конь его полностью понимает. Родственников или близких друзей среди реграга у Мустафы не было, поэтому разговоры с конём по душам были его спасением от одиночества — чисто человеческого изобретения, когда человек, обитая среди скопления людей, одновременно с этим одинок.

Рядом хрумкала содержимым торбы довольная жизнью заводная кобыла. Она была уже старой и самой заурядной кобылой, доставшейся Мустафе по случаю. Она даже имени своего не имела, хотя возила на себе Мустафу вот уже три года. С появлением Мушкилы работать она меньше не стала, но жизнь её стала всё равно не в пример лучше. Мушкила ревниво следил, чтобы их двуногий не экономил на фураже кобылы, защищал её от хищников и других лошадей. Если Мустафа будет лечить кобыле ссадины и раны от укусов, то кто его возить на себе будет, Мушкила, что ли? Опять же основную транспортную нагрузку брала на себя кобыла, для этого силы нужны и хорошее питание. А с тех пор как Мушкила отвоевал статус вожака, кобыле настала лафа по жизни. Она настолько уверовала в себя, что на водопой лезла второй за Мушкилой и трогать или отжимать её было чревато. Хитрая скотина могла жалобно игогнуть и тогда обидчику неотвратимо прилетало наказание.

Завершив возню с лошадьми, Мустафа взлетел на Мушкилу и оглядел взглядом арифа свой десяток. Убедившись, что всё в порядке, двинулся к аглиду Мунатасу, который уже дожидался своих людей, чтобы вести за собой, как и полагается аглиду. Реграга шли одвуконь, но как придётся, строя не держали. Рельеф тоже не способствовал, поэтому отряд то разбивался на десятки, раздельно втягиваясь между холмов и в овраги, то растекался по ровному месту общей массой.

Впрочем, какие-то зачатки воинской службы Мунатасу были известны. Он выслал разведку в три всадника вперёд и велел по одному десятку держаться правее и левее. Правда при этом в основном отряде оставалась всего дюжина воинов.

Путь основного войска шёл вдоль русла сухого ручья, в первую половину лета ещё питающего растительность долины, но в это время года русло лишь местами содержало грязевые лужи. Перейти ручей по сухому можно было практически в любом месте. Разъезды рассылались вперёд и по сторонам. Как повелось в этом походе, реграга опять отправили вправо, ближе к горам.

Местность была испещрена сухими балками, между которыми простирались относительно ровные участки или, наоборот, высокие каменистые холмы. Естественно, отряд старался на ровные участки не выходить, следуя вдоль относительно ровных склонов балок, время от времени посылая наблюдателей повыше для обозрения округи. Балки были извилисты и ветвились, расходясь и соединяясь, создавая причудливый маршрут передвижения отряда. Так уж сложилось, что на слиянии двух балок путь реграга пересёкся с аналогичным отрядом зеннетов, только крупнее, в полсотни копий. То ли передовой дозор разведчиков реграга поленился проверить ответвление, то ли заглянул, но недалеко, а зеннеты были ещё за поворотом. С другой стороны, неужели шума от движения отряда в полсотни человек не расслышали? Так или иначе, но отряд реграга тоже не услышал зеннетов, но это и не удивительно, сами тоже двигались не бесшумно. Зеннеты тоже хороши, шли без головного дозора. Иначе как объяснить их удивлённые лица, когда они вылупились на встречный отряд реграга?

Тем не менее долго теряться обе стороны не стали. Зеннеты закричали и, не дожидаясь, когда весь отряд выйдет из балки и сконцентрирует силы, бросились на врага. Реграга успели лишь отцепить заводных лошадей и взять короткий встречный разгон. То, что зеннеты атаковали сходу в какой-то мере и спасло реграга, они смогли выдержать первый натиск. Навались на них всё полсотни разом, то последствия боя могли быть другими. А так противники не успели даже толком обменяться бросками дротиков, как вступили в копейную сшибку. Копья очень быстро стали бесполезны — относительно ровного места, где могли сражаться всадники, было немного, и всадники быстро смешались в тесную кучу. В ход пошли мечи, булавы и даже кинжалы.

Мустафа со своим десятком двигался по верхней части склона балки, противоположного от балки, из которой вышли зеннеты. Поэтому его десяток в первой сшибке участия не принимал. Зато именно его десяток своими действиями спас реграга от сокрушительного разгрома. Имеющие численное преимущество, но не имея свободного пространства, подступающие силы зеннетов были вынуждены перейти на другой склон своей балки, чтобы атаковать реграга с фланга. Эту атаку и сорвал десяток Мустафы, влетев в ряды вдвое превышавшего по численности скопления зеннетов. Но в отличие от начала боя, воины Мустафы успели освободиться от своих дротиков, направив два десятка смертоносных жал в ряды врага. То, что они были выше по склону, тоже помогло. Действия Мустафы нанесли значительные потери зеннатам, что в некоторой степени уравняло силы.

Ну а дальше пошла свалка, в которой Мустафа почти не участвовал. В первой же сшибке он лишился копья и был вынужден выхватить меч, но это движение стоило ему пропущенного удара сбоку по рёбрам. Мушкила чуть развернулся, подставляя противника под удобную позицию для удара, но Мустафа не воспользовался. Тогда Мушкила ударил копытом в заднюю ногу вражеского коня, заставив того присесть и сорвать удар своего всадника. Тут уже Мустафа разродился ударом, но медленно и слабо, не достав, но заставил прятаться за кожаным щитом. Мушкила понял, что доброй охоты не будет. Он рыкнул, одновременно чуть подпрыгнув на передних ногах, это был сигнал Мустафе держаться, который тот уже знал. Мушкилы взвился на дыбы и пробил передним копытом в голову врага, который только выглянул из-за щита, чтобы предпринять свою новую атаку. После чего Мушкила стал пятиться, чтобы покинуть сутолоку дерущихся людей и коней.

— Стой! Да куда ты⁈ Вперёд! — кричал Мустафа. Только слово «вперёд» он прокричал совсем без задора.

Мушкила перебежал на обратный склон балки, оглянулся на бой и, призывно заржав заводной кобыле, устремился в обратную дорогу, выбравшись для этого из балки. Мустафа ослаблено лежал на шее коня, из последних сил удерживаясь в седле. Он уже не возмущался — почувствовал свою рану в боку, потихоньку вытягивающей силы и не позволяя свободно двигать правой рукой.

Бо́льшая часть брошенных своими хозяевами заводных лошадей двинулась следом за Мушкилой.

* * *

К исходу дня в лагерь, вставшего на ночёвку войска добрался Мушкила во главе табуна в несколько десятков лошадей. На его спине, скрючившись, полусидел-полулежал Мустафа. Он был уже без сознания от потери крови, но каким-то чудом остался верхом. Чудо называлось иноходь, на которую пришлось перейти Мушкиле. Если Мушкила переходил на рысь, то Мустафа терпел, но стонал, тряска бередила его бок. Он периодически отключался и однажды свалился с коня. По счастью, он был ещё в состоянии прийти в себя и заползти на Мушкилу, который для такого случая лёг на землю.

Чтобы идти шагом, Мушкила опасался не успеть довезти раненого Мустафу. С иноходью Мушкила познакомился ещё в «вольный» период своей жизни, когда жил по соседству с антилопами. Антилопы так и двигались, что привлекло внимание Мушкилы. Антилопа же быстрая, а для травоядного быстрота — залог выживания. От стаи волков, будь ты хоть о восьми копытах, один не отобьёшься. Уже тогда Мушкила любил пробовать необычное и постарался заставить себя двигать ногами по-другому. Это было непросто, и существенного результата Мушкила не достиг. Быстрее иноходью у него не получалось, наоборот, как только он ускорялся, контроль над ногами терялся, и ноги сами переходили на обычную рысь или галоп. Не имея результата Мушкила это дело забросил. И вот теперь пригодилось.

Куда бежал Мушкила? К марабуту, конечно. Марабут помимо духовной стези промышлял и обычным целительством, что не осталось без внимания наблюдательного жеребца. Среди приходивших на салят воинов было много с травмами и ранениями, которых потом марабут и осматривал. Раны двуногих Мушкилу интересовали мало до этого момента.

Табун лошадей не могли не перехватить разъезды близ войска, и их перехватили, но Мушкила обходил «помощников» по дуге и упорно двигался к лагерю. От самых настырных грозно отрыкивался. Такое поведение в дополнении к необычному аллюру остановило воинов от попыток остановить коня силой. Хотя, наверное, решающим было то, что Мушкила направлялся к предполагаемому месту ночного лагеря. Видимо, Мустафу сочли за раненого гонца с неопределённым статусом. Статус всадника на иноходце не мог быть низким, это очевидно. Так, в сопровождении шестерых конных воинов Мушкила и въехал в лагерь. На его счастье, искать ему не пришлось. Как только конь достиг ближайших палаток, он услышал призывный голос мальчика-муэдзина.

Если марабут и удивился, то вида не подал. Мустафу тут же сняли с коня, положили на каменистый грунт и стали разоблачать, чтобы марабут смог осмотреть рану. Раненному в рот аккуратно влили глоток воды. Глотальные рефлексы сработали, и марабут что-то удовлетворённо буркнул. Пока возились с раненным, обрабатывали рану, время салята прошло. Марабут в итоге лишь выразил надежду, что это нарушение случилось не напрасно и воин выживет и стал разговаривать с богом на его языке. Мушкила вглядывался в бледное обескровленное лицо Мустафы, переводил взгляд на Марабута и внимательно его слушал, чуточку шевеля ушами.

В глазах воинов ничего необычного не происходило, близкая связь всадника со своим конём явление нередкое. Необычным было лишь то, что при чтении молитвы в кругу внимающих людей стоял конь.

* * *

У марабута была большая повозка, запряжённая парой ледящих лошадей. На время дневного перехода в неё погрузили бессознательного Мустафу. За конями в хозяйстве марабута присматривали плохо, хотя помимо мальчика-муэдзина, оказавшегося сыном марабута, был ещё один слуга. Не кормили, короче. Растительности в это время было чрезвычайно мало, лишь вдоль русла высохшего ручья, по которому двигалось войско, но конкуренция в тысячи жадных ртов…

Мушкила вцепился зубами в мешок, который накануне сняли с их заводной кобылы. Или похожий, Мушкиле было без разницы. Главное, что в таких мешках амазихи возили фураж. Он его вытащил на землю и стал демонстративно трепать завязки. Мальчик с криком хотел было отогнать жеребца, но где мальчик, а где боевой конь, проламывающий черепа врагам и покрупнее этого мальчика? Мушкила отогнал бедолагу одним взглядом. На зов мальчика явился марабут, с которым тоже пришлось поиграть в гляделки. Марабут, вздохнув, достал торбу-кормушку, которую вешают на голову лошадей, но Мушкила возмущённо заржал, мотающей мордой недвусмысленно указывая на скромно отиравшуюся рядом с ним кобылу. Марабут со вздохом достал вторую торбу, отмерил в них по мере зерна. Схрумкав свою пайку, Мушкила самостоятельно скинул торбу. Чуток подумал и под удивлённым взглядом мальчика подцепил торбу зубами и перекинул её в повозку. Осмотрев ещё раз Мустафу, который по-прежнему не подавал признаков жизни, Мушкила поспешил убраться подальше, уводя за собой кобылу. Пока не запрягли эти двуногие. К тому же меры зерна было объективно мало и следовало пошарить по округе.

Однако на каждом привале Мушкила возвращался, чтобы посмотреть на состояние Мустафы. Подолгу вглядываясь в его бледное лицо, конь стоял неподвижно, но с окончанием отдыха тут же убирался по своим делам.

Обширная балка, по которой тёк сухой ручей, вышла на неровную равнину. Вдали равнина была ограничена поднимающимися горами. У подножия этих гор виднелись стены Тлемсена.

Ещё ближе на взгорке был заметен лагерь зеннетов. Отсюда даже коню было понятно, что зеннетов явно меньше, но они этого ещё не знали. Армия вторжения потихоньку выходила из балки, а по равнине расползались отряды конных разъездов. Амазихи разбили свой лагерь также на возвышенности на расстоянии около одного фарсаха от ожидающих зеннетов.

В этом лагере Мушкила попался на глаза Винорузу. Виноруз окликнул коня, и Мушкила привёл его к Мустафе. Мустафа был без сознания, так что получается привёл к марабуту. Марабут с помощниками натягивал свою палатку-шатёр.

Из разговора Виноруза с марабутом Мушкила узнал, чем закончился бой на перекрёстке балок. Урон, нанесённый дротиками десятка Мустафы, более менее уравнял силы, а аглид зеннетов, как выяснилось, смертельно пострадал от копыта Мушкилы. Получается, Мустафа попал под руку аглида зеннетов. Да и в целом маракасы у реграга оказались покрепче, и после яростной схватки остатки зеннетов поспешили убраться, откуда появились, оставив в качестве трофеев снаряжение и лошадей убитых. Поспешное отступление Мушкилы тоже заметили, но посчитали, что Мустафа мёртв, а Мушкила просто «психанул». Аглид лишь распорядился искать Мушкилу. И вот он, Виноруз, Мушкилу нашёл. Ещё бы заводных найти. С этим марабут Винорузу помог, указав на воинов, которые сопровождали Мушкилу в тот день, когда он привёз беспамятного Мустафу. Обрадованный Виноруз повернулся было искать тех, кто мог пролить свет на то, куда делся табун заводных лошадей, но марабут остановил его:

— Подожди, воин! Вы заберёте этих лошадей? — марабут мотнул головой в сторону Мушкилы и кобылы.

Виноруз немного завис:

— Хазрат, вряд ли получится так сделать. Если уж Мушкилы не отходит далеко от Мустафы, то его не заставишь. Пусть остаются с Мустафой, это его лошади.

— У меня нечем кормить этих лошадей и пастись им особо негде.

Виноруз почесал задумчиво… спину.

— Мы поможем… наверное. Скажу аглиду. А сейчас прости хазрат, мне нужно идти искать сбежавших лошадей. Я вернусь вечером.

Вечером Виноруз вернулся с Мунатасом. Они прибыли верхом, ведя в поводу навьюченную третью лошадь. Аглид тяжёлым взглядом посмотрел на лежащего Мустафу, который так и не приходил в себя. Затем обратил взгляд на марабута. Тот лишь развёл руками:

— Иншалла! (23) Я сделал всё что мог. Если очнётся, то выживет. Сама рана неглубокая, но крови вышло много.

Мунатас кивнул Винорузу и тот стал разгружать вьючную лошадь, сняв четыре мешка с зерном и ещё один, в котором было что-то другое. Это явно предназначалось марабуту.

— Прими, хазрат, нашу благодарность и зерно для коней. Если Аллах решит, то привезём ещё. Главное, чтобы Мустафа выжил.

— Иншалла! — ответил марабут, принимая дары.

Перед тем как готовиться ко сну, марабут всегда проверял своих больных. Вот и в этот раз он сунулся осмотреть Мустафу и заметил, что тот очнулся.

22 — Разъезд — конный патруль, выполняющий разведывательно-охранные задачи.

23 — Иншалла — «если бог пожелает»