Зал ожидания Ленинградского вокзала, как обычно кишел народом. Кто-то кого-то провожал, кто-то встречал, кто-то просто ждал свой поезд. В одной из кофеен, открытых в боковой галерее, сидела немногочисленная компания. Несколько чемоданов рядом со столиком на пять персон свидетельствовали о том, что кого-то из этой компании провожали, потому что встречающие никогда не будут сидеть в кофейне после прибытия поезда. Они торопятся в такси или метро, чтобы оказаться, наконец, дома со своими гостями или родными, которые вернулись в столицу.

Из компании, судя по количеству вещей, уезжала большая половина. Трое из пятерых, что уселись вокруг стола и довольно шумно беседовали. И вроде бы не подростки, но шум и гам от них стал заметен многим гостям кофейни, которые с интересом оглядывались, пытаясь рассмотреть разношерстной компанию.

Особенно громким среди этой пятерки казался один господин средних лет. Он был одет в яркий, вычурный пиджак, слегка напоминавший фрак. Этот господин вполне сошёл бы за барина в какой-нибудь театральной антрепризе. Господин нависал над столом и громким, поставленным голосом рассказывал свою историю:

— А я стою, значит, в одном ботинке и не понимаю, что делать мне дальше — разуваться или наоборот, надевать пальто и выметаться из квартиры?

Рассказчик, а это был никто иначе, как Михаил Иванович, даже привстал от эмоций со своего стула. Сидевшая рядом с директором общества любителей дворянского быта Наталья согласилась с собеседником.

— Дали вы нам жару, что и говорить! Я чуть от испуга не померла, когда обнаружила пропажу Мари! Хорошо, что спецгруппа подоспела вовремя. — глядя на парочку, сидящую рядом с нею, сказала свое слово Наталья.

— Вам придётся ещё присутствовать на допросах? — спросил привычно ровным голосом до того молчавший Громов.

Арсеньев нехотя оторвал взгляд от Мари и ответил другу на вопрос:

— Следователь сказал, вероятно, придётся приезжать, но это будет не скоро, так как дело громкое, будет тщательная проверка, а потому мы с чистой совестью можем отправиться в Петербург.

— С чистой совестью, как же, — неожиданно ворчливо возразил Павел Сергеевич. — Отнял у меня лучшего костюмера за всю историю театра и увозишь, неизвестно куда.

— Отчего же неизвестно? — снова вскочил со своего места Мишель. — Ко мне, Паша, ко мне. Знаешь, сколько я искал толкового специалиста? Нам нынче заказы один за одним идут. Общество наше расширяется, интерес к прошлому возрождается, нужны специалисты по танцам, по этикету, по костюму. К тому же, я договорился и Мари сможет брать подработку и в наших театрах. Не столицей единой, как говорится!

Ему трудно было усидеть на одном месте. Мари вдруг вспомнила, как директор общества бегал по своему кабинету в Петербурге, и немного испугалась — ей же теперь работать с этим человеком.

— Да ну тебя, Мишель. — махнул рукой Громов и выразительно посмотрел на гримершу. — Остались с тобой, Наташа, вдвоем при театре. Но ведь мы не оставим этих голубков, правда? Возьмём, да и приедем на новогодних каникулах в Петербург, а?

Наталья, улыбаясь, закивала. Все рассмеялись. Арсеньев посмотрел на часы и спохватился.

— Через десять минут отправление. Пора спешить, Мари.

Компания зашумела, поднялась, стала одеваться. Дмитрий расплатился за кофе и подхватил их с Мари вещи — два огромных чемодана. Больших, но неожиданно скромных, чтобы уместить в них всю жизнь Мари.

Провожающие подхватили свои чемоданы и вывалились в зал ожидания, чтобы отправиться на перрон.

— И что теперь с матерью? Ты не говорила с ней? — спросила Наталья тихонько, практически на ухо у Мари.

Мужчины не слышали их беседы — спорили, на какую платформу нужно отправиться, чтобы сесть в Сапсан.

— Говорила. — вздохнула Мари. — Оба раза была с Митей, не хотела оставаться с ней наедине. И знаешь, она не признает свои ошибки — стоит на своем: хотела добра, действовала из добрых побуждений, так как, по ее мнению, у меня плохо было с головой. А Хрептович обещал лекарство.

— И тут выкрутилась. — удивилась Наталья. — А что же врач?

— Он утверждает, что маман сама требовала сделать укол, но кроме слов у него нет доказательств. Наверное, будут поднимать записи телефонных разговоров, чтобы во всем разобраться. Если честно, мне страшно об этом даже думать.

— Еще бы, — согласилась гримерша. — Шутка ли? Испытания экспериментальных препаратов проводить на живых людях! За это Хрептович надолго может присесть.

— Знаешь, мне его даже жаль. Он пошел на поводу у матери, с нее как с гуся вода, а Иринею теперь тюрьма светит вместо признания и почитания врачебным сообществом.

— Выкрутится Ириней, он — тот еще фрукт. — Махнула рукой Наталья. — Ну, надо отдать должное, матушка твоя итак осталась наказана — одиночеством. Хватит с нее, не в тюрьму ж ее сажать.

Мари кивнула.

— Лео обещал вернуться в Москву. Митя с ним говорил. Правда, не знаю, надолго ли его хватит.

— Лео не будет с ней нянчиться так, как ты. Но зато, — Наталья ободряюще похлопала Мари по плечу, — Юлианне Борисовне будет, чем заняться — пестовать родимого сыночку.

Мари грустно улыбнулась. Ей была неприятна эта тема. Признать тот факт, что к ее бедам в прошлом, да и в недавних событиях приложил руку родной человек, выходило с трудом.

Арсеньев, будто почувствовал перемену в ее настроении. Он чуть отдалился от друзей и, сравнявшись с Мари, подал ей руку.

— Все ли хорошо? Показалось, будто ты расстроена.

— Да, все отлично. — ответила девушка, цепляясь за крепкую мужскую ладонь. Пальцы их переплелись в замок. — Просто немного грустно оставлять прошлую жизнь.

— Просто знай, что впереди у нас — совсем другая история. — заверил ее Арсеньев и крепче сжал ее ладонь в своей. — А о прошлом будем просто помнить и благодарить его за опыт.