Знакомство с графом Хрептовичем вызывало в душе Мари неприязнь. Она вновь почувствовала на себе тот холодный, колючий взгляд, каким прожгло ее лопатки намедни у костёла. Так это был он — теперь девушка точно могла сказать, кто пронизывал ее холодом намедни после утренней службы.

Элен мило поприветствовала вошедшего вслед за всеми гостя и представила его. Мари был не интересен мужчина, разве что имя показалось ей непривычным и словно резануло слух, но Лео пояснил обратной дорогой, что тот гость — поляк и потому зовут его непривычным в свете именем. К тому же Хрептович был из старинного рода, но по свободе, данной представителям польской знати, капиталы свои умножал торговлей. В высшем свете неприлична было даже мысль о том, чтобы дворянин занимался этим видом деятельности, для того существовали купцы, но Ириней, кажется, совершенно не стеснялся своего особенного положения. Деньги позволяли ему быть вхожим в приличное общество и проводить с удовольствием время в столице.

Нельзя сказать, что граф отличался дурной наружностью, наоборот, он был вполне привлекательным, но Мари отталкивало другое — его холодный, надменный взгляд. Как же разительно он отличался от взора любимого Мити! А этот острый, будто клюв хищной птицы, нос, а вечно поджатые губы? Как назло, граф заинтересовался её персоной. И не без участия Элен Суворовой, кстати.

— Мари, дорогая, будьте так добры, составьте компанию Иринею Иоахимовичу. У меня столько забот, а с вами он прекрасно проведет время. — попросила хозяйка, щебеча нежным голоском.

Было понятно, с какой целью Елена Александровна действовала так. Изменить она ничего не могла — слишком широкую огласку получила помолвка Арсеньева и девицы Ренне. Но отомстить, по-женски, с милой улыбкой на губах, чтобы каждый присматривался к поведению Мари, чтобы ревновал Арсеньев — этот способ был доступен прекрасной, словно ангел, княгине.

К неудовольствию Мари Ириней подружился с Лео и тут же был приглашён братом в их дом. Лишь этого не хватало — видеться с ним не только на визитах, но терпеть присутствие графа в собственной гостиной. Однако, хоть это было и неприятно, вся прелестная головка Мари была отныне забита лишь мечтами о собственной будущей свадьбе, об Арсеньеве и встречах с ним, коих, вдруг заметила девушка, стало как будто меньше. Как только Дмитрий собирался нанести визит будущим родственникам, мать или сказывалась больной и отменяла приглашение, или находилась веская, по ее мнению, причина отсутствовать именно в это время дома, разумеется, вместе с Мари — дочери непременно полагалось сопровождать матушку в ее поездках к скучающим матронам или на незначительные вечера к дальним родственникам. Мари возмущалась, пыталась противиться матери, хотела действовать даже обманом — сказывалась больной, но на Ханну Бориславовну не влияло ничего. В своем решении она была непреклонна и практически приказывала Дуняшке одевать барышню. Зато во все приезды к ним домой Иринея Хрептовича мать выказывала ему исключительное радушие. В такие вечера Мари полагалось быть в своих лучших платьях в гостиной, играть на клавесине, развлекая гостя, вести с ним приятные беседы.

Мари негодовала, зачем все это? Ведь решено самим Императором, получено согласие той же матушки, Дмитрий и она счастливы называться обрученными, женихом и невестой. Так для чего ей теперь проводить свои вечера не с женихом, от которого матушка словно скрывала ее, а с ненавистным графом Хрептовичем? Это было выше понимания девушки.

В очередной приезд графа Мари едва выдержала его тяжелый взор. Ей хотелось спрятаться от него, исчезнуть, только бы не находиться под гнетущим взглядом. Сегодня мать опять сказалась простуженной, отказала Мите в визите и тому пришлось уехать не солоно хлебавши. Но это была ложь — в доме никто не хворал. Зато позже в гости явился Ириней. И началась пытка.

Как только он покинул дом, мать вернулась в гостиную. Мари крепко сжала в руке Митин подарок — четки из вулканита. Ей казалось, что они защитят, не дадут матери разрушить ее хрупкое счастье.

— Ты вела себя отвратительно. — Заявила Ханна Бориславовна с порога.

— Я была почтительна, как того требует этикет.

— Это же надо! Такой человек навестил её, а она сидит со скучным видом, будто оглоблю проглотила.

— Мне не интересен граф. Меня волнует моя свадьба. — Подала голос Мари и тут же пожалела, что эти слова вообще слетели с ее уст.

Лицо Ханны Бориславовны перекосило от злобы:

— Не смей мне напоминать об этом. Помолвка — ещё не свадьба! Я поспешила, совершила ошибку, но сделаю все, чтобы ее исправить. — выплюнула с ненавистью Ханна Бориславовна.

Мари пришла в ужас. Так не бывает. Если просватали, назад дороги нет! Или?

— Нет, матушка! Я прошу вас, умоляю, не препятствуйте! Вы же дали согласие! — Мари была близка к истерике.

— Мало ли, что я дала! Он же нищ, как церковная мышь. Хочешь скитаться всю жизнь по гарнизонам? Прозябать среди болот под Новгородом или где там у них имения?

— У Мити много земель, он сказывал. У нас будет дом, он будет служить, добьется регалий и почестей. Ему уже благоволит Александр Павлович. Он же наградил его за дело при Голымине.

Мать саркастически расхохоталась. В этот момент она показалась Мари страшным чудовищем — с такой ненавистью Ханна Бориславовна упоминала об Арсеньеве.

— Ах, Мари! Какая же ты у меня еще глупая! Любовь Императора слишком скоротечна. Сегодня он благоволит одним, а завтра уже и не замечает их. Я тоже поверила твоему папаше, что обещал мне златые горы, да только итог всех жен офицерских — сидеть в гарнизоне или в имении с малыми ребятишками, пока он между муштрой на плацу и любовницей посещает Собрание, проматывая там последнее в карты.

— Митя не та… — Мари даже договориться не успела, как получила от матери оплеуху и от неожиданности и страха схватилась за щеку той рукой, в которой были чётки.

— А это что такое? Откуда? Он подарил? — По испуганному лицу дочери мадам Ренне поняла, что попала в точку. — Чтобы я их не видела никогда большее!

Ханна Бориславовна закричала, словно обезумевшая, дернула дочь за руку, тонкая нитка натянулась и лопнула. Чёрные бусины покатились по паркету в разные стороны. В руках у девушки остался лишь маленький прямоугольный крестик, довольно грубо вырезанный из вулканита. Мари успела зажать его между пальцев, да тем и сберегла. На глаза навернулись слезы. Мать метнула уничтожающий взгляд и вышла из комнаты, хлопнув дверьми.

Несчастная Мари попыталась собрать бусины, но они укатились — не собрать. Да и какой прок от того? Мать не позволит хранить их у себя. И тогда она решила спрятать хотя бы распятие.

В глубине кушетки, между спинкой и сиденьем было углубление, как узкая расщелина в скалах. Кажется, об этом не знал никто, даже сама матушка. Мари обнаружила этот тайник ещё в детстве, но пользовалась им крайне редко, боясь разоблачения. «Заберу потом, когда выйду за Арсеньева замуж. В моих вещах матушка станет искать, а тут не догадается», придумала девушка и это решение показалось ей единственно верным.

Мари скользнула пальцами внутрь кушетки, нащупала едва заметную щель и вложила туда крестик. Четок теперь нет, но она будет знать, где спрятана хотя бы их частица. Закончив, она решила уйти к себе, чтобы там, в своих покоях дать волю слезам. А еще подумать о том, что теперь будет? Стерпит ли Митя оскорбление? Ведь невозможно бесконечно скрывать Мари от жениха, при этом принимая в доме других мужчин. Рано или поздно это станет известно широкой общественности. А что тогда? Разрыв помолвки с нею? Дуэль?

Девушка встала и, подойдя к дверям, отворила их, чтобы выйти. Потянуло сквозняком. Видимо в коридоре кто-то открыл окно. Фрамуга, зачем-то открытая перед тем Хрептовичем, дернулась от сильного порыва ветра и захлопнулась с оглушающим ударом. В глазах Мари потемнело, она судорожно схватилась за ручку двери, но темнота накатилась, унося её за собой.