После разговора, если общение со старухой Ренне можно было так назвать, Дмитрий Арсеньев направился в театр. Вряд ли Мари поедет сюда сегодня, понимал он, но совсем ничего не делать не мог — нужно было найти девушку и поговорить с ней.
Дмитрий решил открыться, ибо все равно не вышло у него бережно донести до Мари информацию. Конечно, она ему не поверит, но у Арсеньева были, как ему казалось, неопровержимые аргументы — все, что с ней происходило раньше вспоминала Мари сама. Да, зеркало запустило механизм воспоминаний, а браслет, бывший некогда четками усилил воздействие, но сам Арсеньев никак на нее не влиял. Да он почти всегда был отдельно от нее, когда Мари вспоминала какие-то подробности. Так, надеялся Дмитрий Васильевич, он убедит Мари в том, что от воспоминаний не стоит отмахиваться, что ей нужно разобраться с тем, что пришло во снах и видениях, чтобы вспомнить главное: то, ради чего он так долго к этому шел. Арсеньев и сам уже измучился, но никак не мог понять, отчего он сам помнит события, которые происходили с ним в другой, прошлой жизни. А теперь, как выяснилось, помнит не только он. Кроме того, Дмитрий тревожился, что матушка непременно будет вставлять ему палки в колеса, это было ее целью что в прошлой жизни, что в этой.
Дмитрий, как мог, пытался регулировать процесс воспоминаний Мари, да видно, не очень успешно. Настроение портилось, на душе плескалась неясная тревога, но Арсеньев подбадривал себя. Если бы он сдавался всегда, как только пылкий темперамент его спотыкается о неудачу, он никогда бы ничего не достиг.
В конце концов, поездка в театр показалась Арсеньеву вполне рабочей идеей — даже если именно сейчас Мари нет на работе, там руководит там близкий друг Павел Сергеевич, а его поддержкой заручиться стоило. Он, хоть и не на много, но все-таки был старше Арсеньева, а уж спокойствию и выдержке Громова стоило позавидовать. И Павлик обязательно найдет выход из сложившейся ситуации и посоветует, как себя вести ему, непутевому, слишком эмоциональному, не всегда осторожно принимающему решения Дмитрию.
Павел Сергеевич встретил приятеля с озабоченностью. Он, конечно, был рад увидеть Арсеньева, да только дела насущные омрачали настроение худрука.
— Что с тобой? Опять дебет с кредитом не сходится? — Грустно пошутил Дмитрий после взаимного приветствия и, кажется, попал в точку.
— Ох, друг мой, Митя, — вздохнул тот, усаживаясь обратно в свое кожаное кресло, — завидую тебе порой — моя жизнь не предполагает такой свободы перемещения, а ты, бац! и уже в Москве. И что же тебя так неожиданно сюда привело?
— Мне нужно увидеть Мари! — Без обиняков ответил Арсеньев. — Кажется, я сильно её обидел, хотя и не хотел того.
— Это похвально, мой друг, что ты пытаешься оправдаться перед Мари и я с радостью посодействовал бы, да только тут Ренне не появлялась. И вообще, с чего ты взял, что она в Москве? У Мишеля ещё бал должен быть, и я помню, что он убедил её присутствовать на нем. Даже у меня отпрашивал бедную девушку, вцепился в неё своими клешни и не хотел отпускать. Оно и понятно, на балах маловато народу бывает, разве что ты иной раз поможешь с курсантами.
— Мари совершенно точно уехала. — Отрезал Дмитрий. — Я знаю.
Пал Сергеич пожал плечами:
— Даже если и так, в театре она не объявлялась. Видимо, хочет отдохнуть с дороги. Но если появится, я непременно дам тебе знать.
На том Арсеньеву пришлось распрощаться с другом. Куда давалась Мари ни он сам, ни худрук не знали. Выходя из храма Мельпомены, Арсеньев столкнулся в дверях с высокомерным типом и даже не слишком вглядываясь понял, что это — Герман Кор. Дмитрий ощутил явный укол ревности, но отогнал от себя эти мысли. Не выскочки Кора ему стоило опасаться. Были у Арсеньева враги и поопаснее. Герман же, кажется, вообще не заметил на себе чей-то внимательный взгляд, ибо был увлечён лишь собственной персоной.
Мари разминулась с Дмитрием на какие-то пару минут. Она села в такси, назвала адрес Натальи и уехала в двушку на окраине, в которой и жила подруга. В голове Мари, пока она ехала к дому гримерши, все вертелись события прошедших двух недель. Девушка, как ни старалась, не могла взять в толк одного — зачем Арсеньеву нужно было, чтобы она «вспоминала» события, которых с Мари никогда при жизни не случалось. «А вдруг все-таки случались, да только в какой-то иной, прошлой жизни?» — слабо зазвучал в голове голосок сомнения, но Мари решительно его остановила: не бывает всякой подобной ерунды и ей, Маше, лучше заняться текущей жизнью, а не выдумывать чуши о прошлом. А в настоящем картина перед девушкой вырисовывалась безрадостная — она у разбитого корыта и в плену каких-то фантазий пытается сепарироваться от матери. Но она же пытается? А значит, не все потеряно. С этими мыслями Мари и въехала на бело-желтом железном коне во двор сонного спальника.
Пока Наталья вернется, решила Мари, можно приготовить ужин и разобрать вещи. Очень хотелось спать. День ее начался довольно рано, к тому же столько впечатлений и негативных эмоций он принес Мари, что хотелось поскорее лечь спать, чтобы отделить завесой сна прошлое, Петербург и Дмитрия Васильевича от ее насущного.
Мари быстро справилась с делами — квартира была ей знакома, иногда она навещала Натали в ее берлоге. Дожарив картошку, аппетитный аромат которой проник даже на лестничную клетку, Мари улеглась на диван в гостиной и ткнула кнопку на пульте, включая телевизор. Есть не хотелось, а вот поплакать — да. Но Мари мужественно держалась, убеждая себя в бессмысленности сего занятия. Мысленная жвачка крутилась, ей вторила реклама и бессмысленные телевизионные шоу, суть которых было невозможно уловить. Под эту болтовню, укрывшись уютным флисовым пледом, Мари и задремала.
Сквозь нестройный гомон голосов Мари отчетливо услышала любезный, но нетерпящий возражения голос матери и открыла глаза.
— Ты должна, детка! Ты слышишь меня? — Мари поняла, что лежит, уткнувшись лицом в подушку, влажную от слез.
Мари подтянулась и села на кровати. Она находилась в своей комнатке, небольшой, но такой любимой — с окном на двор, на котором было гораздо больше жизни, чем в самом доме. И неудивительно, там за пределами властной руки хозяйки слуги могли хотя бы выдохнуть. В отличие от нее, Мари.
— Вы требуете от меня невозможного, маменька! Вы же дали добро, вы согласились! — наверное, впервые за свою жизнь, робкая Мари позволила повысить голос, да на кого — на собственную мать!
Ханна Бориславовна отшатнулась от кровати, выпрямилась, показывая идеальную осанку и показная любезность слетела вмиг с ее озабоченного лица.
— Я приказываю тебе! Я отказала ему от дома, но разорвать помолвку можешь только ты! И ты сделаешь это! — Мадам Ренне перешла на зловещий шёпот и у Мари затряслись поджилки. Девушка слишком хорошо понимала, что он означает.
Нет, нет, так не могло быть на самом деле! Она не посмеет разрушить их будущий брак. Не имеет права разрушить ее счастье. Мари вскочила с кровати и уперлась взглядом в мать.
— Вы просто сами несчастны и желаете другим подобной участи, но я — не вы! А Дмитрий Васильевич — не папенька! — Слова звенели, поднимаясь к белому потолку, украшенному лепниной.
Лицо Ханны Бориславовны исказила гримаса боли и ненависти.
— Дрянная девчонка! Да как ты смеешь! — Хлесткая пощечина обожгла щеку Мари. Но девушка лишь рассмеялась.
— Вы можете избить меня! Можете сделать все, что угодно, но знайте одно — я не пойду на это!
— Это мы еще посмотрим. — Мать повела плечом, будто отмахнулась от назойливой мухи, посмотрела куда-то сквозь Мари и отдала указание. — Запереть ее! Оставить на одной воде!
Слуги оторопели на секунду и тут же поспешили исполнять указание.
— Undankbare!* — Выругалась Ханна Бориславовна, покидая комнату.
Мари в истерике хохотала. Она всегда знала, что одна на этом свете — никто не защитит ее, не убережет ни от злого слова, ни от жестокой участи. Никто раньше, теперь же у нее появилась надежда — князь Арсеньев. Он обязательно спасет ее, выручит, как герои из романтических саг, что так любила читать Мари.
Перед Мари со стуком закрылись белые двухстворчатые двери и ключ провернулся в замке. Её заперли. Но Мари очень нужно на улицу, куда-то туда, где решится их судьба, где она сможет остановить надвигающуюся на них беду.
Девушка дёрнула ручку двери, но тщетно — та накрепко закрыта. Бессилие и ярость охватили ее, и Мари, уже не соображая, пнула дверь маленькой туфелькой, а потом схватила с резного столика-консоли увесистую вазу из «металлического» английского стекла, что привез в подарок маменьке Леопольд из Англии, и, устремившись к окну, бросила драгоценную вещь в него.
Звон битого стекла и порыв ледяного ветра, что ворвался в комнату, охладил ее пыл. На секунду Мари стало страшно: стекло стоит очень дорого. Но потом накатило тягучее безразличие — ей теперь всё равно. И если её не выпустят, она переколотит все стекла в материнском доме. Ей очень, очень нужно попасть к Арсеньеву, остановить его, убедить, объяснить, что она не виновата, что она никогда не откажется от него по своей воле.
Undankbare!* — Неблагодарная (нем.)