Нионилла замерла на мгновение, а затем продолжила:

— Мари, ты слышишь меня? Что ты видишь вокруг?

— Вокруг темно, — ответила девушка и не узнала свой голос. Он дрожал. Отчего-то хотелось плакать.

— Посмотри на свои руки. Ты видишь их?

Мари мысленно опустила взор и вдруг среди обступающей её темноты увидела маленькие ручки.

Мари огляделась и поняла, что сидит на любимой кушетке маменьки в большой зале. Напротив нее виднелось три окна, по две высокие створки в каждом, занавешенные тяжелыми бархатными шторами с подхватами, и Мари была уверена — окна выходят на улицу. Это была гостиная их петербургского дома. Особняк этот небольшой с огромными дворцами, как на Английской набережной, сравнить было невозможно, но Мари успела полюбить этот дом. В детстве они редко бывали в столице. Отец служил, а матушка, хоть и стремилась в Свет, одна выехать на сезон в Петербург не могла. И только, когда Мари исполнилось тринадцать, они стали перебираться на зимовку из имения в этот дом.

А все потому, что огромными трудами Ханне Бориславовне удалось пристроить Лео в Морской Шляхетский корпус, и мать не могла оставить дражайшего детку без опеки. Но Мари не злилась на брата: в конце концов, его стараниями и она узнала, что такое столица, не по рассказам, а в самом деле. Правда, стать гардемарином брату так и не пришлось. В своей мечте он довольно быстро разочаровался. Учеба не задалась с самого начала и вскорости Леопольд уже больше жил при маменьке, нежели учился, пока не был отчислен по причине слабого здоровья. А мать только выдохнула — морских офицеров она также не выносила.

Дом Ренне не сказать, чтобы стоял на окраине, но располагался в той части города, где селилось родовитое, но теперь обедневшее дворянство вперемешку с богатыми мещанами. От того околоток их был приличным, но на визитах в богатых домах место проживания редко упоминалось. Хотя, ежели поразмышлять, у Ренне хотя бы был свой собственный дом и им не приходилось теснить на сезон знакомых и дальнюю родню.

Купить землю и построить здесь особняк стоило мадам Ренне немалых сил, отец проматывал деньги виртуозно, и чем больше он тратил на любовниц, вино и карты, тем отчаяннее мать пыталась влезть в Высший Свет.

Она вечно была недовольна домом, его скромной обстановкой, тряслась над мебелью и посудой, что добывались невероятными усилиями и считала каждую копейку. Мари же дом любила. Он был небольшим, но уютным, со множеством укромных уголков, где можно было спрятаться и от рассерженной маменьки, и от любившего пригубить отца, и от противного Лео, чьим главным делом ежедневно было допекать Мари.

Сейчас же, когда Мари было 19, он все так же любил пошутить над ней, но теперь она не обращала на это внимания, ибо привыкла.

Мари была встревожена. Ханна Бориславовна таинственным голосом сказала, что сегодня они ждут гостей и Мари никак не могла взять в толк, о ком речь.

Она сидела на старинной, кажется, ещё середины прошлого, XVIII века кушетки, которая была особой ценностью для матери — её приданным, которое юная Ханна привезла из немецких земель, увлёкшись молодым черноусым офицером Карлом Ренне. С ним она пустилась в главную авантюру всей его жизни — отправиться в далёкую, холодную Россию, чтобы служить Императрице Екатерине. Теперь эта кушетка стала тем предметом, что напоминал матери и о безвозвратно утраченной юности и о роковой ошибке, которую она совершила.

Мари волновалась. Третьего дня матушка отказала Арсеньеву в визите, объяснившись тем, что его невеста, дескать, захворала. Это было неправдой, и юная мадемуазель Ренне места себе не находила, пытаясь понять, что затеяла мать.

Арсеньев к ней писал безостановочно и Дуняшка, то и дело ускользавшая то за дровами, то к соседям, то в лавку, уже вызывала подозрения. Митя спрашивал об её самочувствии, и Мари приходилось врать, подыгрывая Ханне Бориславовне.

Между тем, в доме царило оживление. Несмотря на непогоду, а метель бушевала больше суток, мадам Ренне затеяла чистку ковров. Бедные горничные, никак не ожидавшие столь странных указаний, недоумевая таскали тяжеленые персидские полотна на снег и топтались по ним, вычищая от пыли. Все это было странным. А теперь ещё этот таинственный гость, которого ждали мать и Леопольд. Мари услышала об этом утром, осторожно прокравшись к кабинету и подслушав обрывок разговора.

Нехорошее предчувствие зародилось в душе. Но Мари успокаивала себя, как могла: что может такого случиться? Ведь Митя после бала у Голицыных просил её руки. Об этом известно всему Петербургу. Сам Государь благословил их. Не может же статься, чтобы сговоренный брак расстраивался?

Мари вела себя безупречно, Арсеньеву кроме нее тоже никто не был интересен, и девушка решила, что волнуется зря. И все-таки тревога не отпускала.

Дверь в гостиную отворилась и в комнату вошла мать. Она была не одна. В след за нее в комнату вошел Хрептович — человек, которого девушка боялась до полуобморока. Если Дмитрий Васильевич был открыт сердцем и взглядом, всегда пылко выражал свои чувства, то от господина Хрептовича веяло холодом. Создавалось впечатление, будто он и не человек вовсе, а глыба льда. Мари казалось, что в нём нет ни капельки человеческого тепла. Она старалась поскорее уйти, если вдруг он оказывался рядом. А надо сказать, со знакомства в салоне Элен Суворовой Ириней искал встреч. Он непременно появлялся там, где появлялись Ренне. Мари смутно догадывалась, кто докладывал польскому графу об их визитах, ибо Леопольд сделался необычайно дружен с новым их знакомым. Все это пугало бедную девушку, будто бы она предчувствовала что-то.

Мари отчаянно просила Деву Марию, чтобы та поскорее управила их с Митей свадьбу, но канцелярия никак не выдавала казённых денег, требуя бесконечных бумаг. Арсеньев обивал пороги кабинетов сановников, пытаясь получить обещанное Александром Павловичем и умолял Мари подождать. И она ждала.

Мари прозвала его «eisiges Herz». *

— Видите, Ириней Иоахимович, ничего от вас не скрываю. Все как есть, дабы вы наглядно могли видеть. — Грустно улыбаясь, Ханна Бориславовна вошла в гостиную. — Не желаете ли чаю?

— С удовольствием выпью, мадам.

— О, Мари и ты здесь? — Притворно удивилась мать, хотя еще четверть часа назад приказала ей покинуть свою комнату и ожидать тут, в зале. — Сыграй нам на клавесине, Kind. У тебя это отлично получается. Нынче в моду входит фортепиано, но клавесин — это так чудесно. Это напомнит нам с господином Хрептовичем о далёкой родине.

— Позвольте поприветствовать вас, Мария Карловна! — Приблизился к ней граф и Мари пришлось подать руку для поцелуя.

Она была без перчаток и от того вся эта сцена казалась ещё более откровенной.

— Ну что, дети мои, поговорите, а я отойду на минутку, отдам распоряжение насчет чаю. Милая, сделай всё, чтобы господин граф не скучал.

— Да, Mutter. — Пролепетала Мари, опустив глаза и поспешила ускользнуть от него подальше — к изящному резному столику, на котором хранились ноты. Граф усмехнулся, но ничего не сказал. Он невозмутимо отошел к окну и рассматривал улицу, по-хозяйски отодвинув бархатные шторы.

Мари намеренно долго выбирала, что сыграть. Когда тянуть дольше уже было невозможно, она взяла необходимую тетрадь и подошла к клавесину.

— Что предпочитаете: Моцарт или Гайдн? — Спросила она, стараясь не показать волнения. Но голос предательски дрогнул.

— Es spielt keine Rolle* — Отмахнулся Хрептович.

Не музыку он пришел послушать в дом Ренне.

«Eisiges Herz»*, пронеслось в голове Мари. Она так назвала его про себя после знакомства у Элен Суворовой.

Девушка поспешила сесть за инструмент.

— Играете ли вы в четыре руки, Мари? — Гость сделал шаг, вновь приближаясь к ней.

— Крайне редко, почти никогда. Я сбиваюсь. — Стушевалась девица.

Ей хотелось вскочить и уйти прочь от этого крайне неприятного человека. Зачем же мать устроила ей эту ловушку? Зачем оставила с ним наедине, когда как с Мити не спускает глаз?

Граф усмехнулся уголками губ и отодвинулся на два шага.

Потом они пили чай и Мари навсегда запомнила его вкус: терпкий, с горчинкой, с ароматом смородиновых веток.

— С собственных угодий, со смородиновых листом, — расхваливала мать. — Все по-простому, зато от души, Ириней Иоахимович!

И Хрептович хвалил, неспешно отпивая из изящной фарфоровой пары обжигающий напиток.

Мари еле выдержала этот визит. Она знала, чувствовала, что самое жестокое ждет её после ухода гостя.

Так и вышло.

Мари, как приклеенная, сидела на кушетке, рассматривая узор ткани — вычурный, с множеством жёлтых завитков на потертом синем бархате. Мебели, как и всему дому, требовалось обновление.

Мадам Ренне вернулась в гостиную, проводив гостя. Мари крепко сжала в руке Митин подарок — четки из вулканита. Ей казалось, что они защитят, не дадут матери разрушить ее хрупкое счастье.

— Ты вела себя отвратительно. — Заявила Ханна Бориславовна с порога.

— Я была почтительна, как того требует этикет.

— Это же надо! Такой человек навестил её, а она сидит со скучным видом, будто оглоблю проглотила.

— Мне не интересен граф. Меня волнует моя свадьба. — Подала голос Мари и тут же пожалела, что эти слова вообще слетели с ее уст.

Лицо Ханны Бориславовны перекосило от злобы:

— Не смей мне напоминать об этом. Помолвка — ещё не свадьба! Я поспешила, совершила ошибку, но сделаю все, чтобы ее исправить.

Мари пришла в ужас. Так не бывает. Если просватали, назад дороги нет!

— Нет, матушка! Я прошу вас, умоляю, не препятствуйте! Вы же дали согласие! — Мари была близка к истерике.

— Мало ли, что я дала! Он же нищ, как церковная мышь. Хочешь скитаться всю жизнь по гарнизонам? Прозябать среди болот под Новгородом или где там у них имения?

— У Мити много земель, он сказывал. У нас будет дом, он будет служить, добьется регалий и почестей. Ему уже благоволит Александр Павлович. Он же наградил его за дело при Голымине.

Мать саркастически расхохоталась. В этот момент она показалась Мари страшным чудовищем — с такой ненавистью Ханна Бориславовна упоминала об Арсеньеве.

— Ах, Мари! Какая же ты у меня еще глупая! Любовь Императора слишком скоротечна. Сегодня он благоволит одним, а завтра уже и не замечает их. Я тоже поверила твоему папаше, что обещал мне златые горы, да только итог всех жен офицерских — сидеть в гарнизоне или в имении с малыми ребятишками, пока он между муштрой на плацу и любовницей посещает Собрание, проматывая там последнее в карты.

— Митя не та… — Мари даже договориться не успела, как получила от матери оплеуху и от неожиданности и страха схватилась за щеку той рукой, в которой были чётки.

— А это что такое? Откуда? Он подарил? — По испуганному лицу дочери мадам Ренне поняла, что попала в точку. — Чтобы я их не видела никогда большее!

Ханна Бориславовна закричала, словно обезумевшая, дернула дочь за руку, тонкая нитка натянулась и лопнула. Чёрные бусины покатились по паркету в разные стороны. В руках у девушки остался лишь маленький прямоугольный крестик, довольно грубо вырезанный из вулканита. Мари успела зажать его между пальцев, да тем и сберегла. На глаза навернулись слезы. Мать метнула уничтожающий взгляд и вышла из комнаты, хлопнув дверьми.

Несчастная Мари попыталась собрать бусины, но они укатились — не собрать. Да и какой прок от того? Мать не позволит хранить их у себя. И тогда она решила спрятать хотя бы распятие.

В глубине кушетки, между спинкой и сиденьем было углубление, как узкая расщелина в скалах. Кажется, об этом не знал никто, даже сама матушка. Мари обнаружила этот тайник ещё в детстве, но пользовалась им крайне редко, боясь разоблачения. «Заберу потом, когда выйду за Арсеньева замуж. В моих вещах матушка станет искать, а тут не догадается», придумала девушка и это решение показалось ей единственно верным.

Мари скользнула пальцами внутрь кушетки, нащупала едва заметную щель и вложила туда крестик. Четок теперь нет, но она будет знать, где спрятана хотя бы их частица. Закончив, она решила уйти к себе, чтобы там, в своих покоях дать волю слезам.

Девушка встала и, подойдя к дверям, отворила их, чтобы выйти. Потянуло сквозняком. Видимо в коридоре кто-то открыл окно. Фрамуга, зачем-то открытая Хрептовичем, дернулась от сильного порыва ветра и захлопнулась с оглушающим ударом. В глазах Мари потемнело, она судорожно схватилась за ручку двери, но темнота накатилась, унося её за собой.

Мари моргнула раз, другой, интуитивно отгоняя тьму от себя, и открыла глаза.

Она лежала на кресле, укрытая пледом, а регрессолог торопливо закрывала форточку.

— Это у нас хлопнуло? — Спросила ошарашенная перемещением Мари.

Она все еще не могла сообразить, как гостиная дома Ренне смогла трансформироваться в арендный кабинет регрессолога?

— Мари? Значит, сеанс все-таки прервался. — С сожалением констатировала Ни. — Так не должно было быть, прости. Я — растяпа, не подумала об этом.

Мари тяжело поднялась, сев в кресле, потерла лоб тыльной стороной ладони. Она была, словно пьяная. Тело не слушалось, голова гудела, а в ушах до сих пор звучали жестокие слова Ханны Бориславовны.

— Ты смогла понять что-то?

Мари покачала головой. Ей казалось, что что-то важное так и осталось недоговоренным, но вот что — не помнила.

— Из-за моей оплошности сеанс прервался. Нам нужно дойти до конца. Давай так, — предложила Ни, — ты придешь ко мне завтра или в воскресенье и мы погрузимся ещё раз?

Мари не знала, соглашаться ли? С одной стороны, на сеансе толком ничего не прояснилось, с другой — это была вина уж точно не её — Мари. Ей очень хотелось бы узнать до конца, что же задумала противная Ханна против своей дочери? Но, удивилась девушка, как же она похожа на Юлианну Борисовну. Даже имена схожи. Обдумывая все это, Мари поднялась и хотела достать деньги.

— Нет, что ты! — Остановила её Ни. — Я не возьму с тебя денег. Это же мой косяк. Я бы повторила сейчас прямо сейчас, но вижу, что самочувствие у тебя не очень. В регрессию все же надо погружаться в тот момент, когда состояние устойчиво.

Мари почти не слушала.

— Хорошо, как скажешь. — Согласилась девушка и призналась. — Дико хочу спать.

— У тебя упадок сил. Нужно отлежаться. Вот мой номер, звони завтра в удобное время. Я приму тебя вне очереди.

Мари кивнула, сгребла в охапку свою сумку и пошла к выходу.

Она все еще была не здесь, а где-то далеко, за двести лет до современности. Вот бы найти этот дом, вдруг он сохранился? Хотя это вряд ли. Мари в полнейшей прострации одевалась у вешалки, Ни что-то говорила ей с сожалением, но девушка не улавливала смысла слов.

«Пожалуй, вызову такси», решила Мари. Ехать общественным транспортом сейчас — не лучшее решение. Снимая свой шарф с вешалки, она излишне резко дернула за ткань и от этого чья-то верхняя одежда, висевшая под ее шарфом, не удержалось и упала. Мари наклонилась и подняла с пола черное мужское пальто. Оно было дорогим, совсем как у Геры и у Арсеньева, того же бренда. И даже пахло, кажется, знакомо. Мари глуповато улыбнулась. Ей постоянно кажется. Что же будет дальше? Она аккуратно повесила пальто обратно на вешалку, подхватила свою сумку и пошла к двери.

— Спасибо, Ни. Я позвоню. Завтра. Поеду спать.

— Конечно, Мари, мне жаль, что так вышло. Этот резкий выход…

Мари вымученно улыбнулась и вышла. Ей было не до любезностей.

Что же такое сделала Ханна, чтобы помешать бедной Мари? Может, стоит попытаться найти информацию в интернете? Про Арсеньева же Мари нашла. В голове крутилась мещанина из мыслей, пока она шагала по узкому, тускло освещенному коридору. Как же знакомо пахло это пальто на вешалке.

Мари вдруг озарило.

Пальто пахло Арсеньевым. Тот же парфюм. Или не только он. В памяти всплыл момент, когда он приехал к ней на Приморскую после встречи выпускников корпуса. Она тогда шагнула к нему в тесной прихожей навстречу и уткнулась в плечо. Эту неуловимую смесь духов и запаха любимого мужчины она бы не могла спутать.

Мари остановилась, переваривая мысль. Но Арсеньев же в Москве. Или нет? Липкие, противные щупальца недоверия сжали ее изнутри. Не рассуждая, не взвешивая своего поступка, девушка развернулась и пошла обратно к кабинету № 17. Распахнула дверь без стука, сделала шаг внутрь и обомлела — от картины, что предстала перед ней сейчас: посреди кабинета регрессолога, у окна с встревоженно-задумчивым выражением на лице стоял Дмитрий Арсеньев.

* * *

Eisiges Herz* — ледяное сердце (нем.)

Es spielt keine Rolle* — Это не имеет значения (нем.)