Эта неделя была не похожа на предыдущую. Мало того, что лекции в обществе любителей дворянского быта сменились практикой, что не могло не радовать. Все-таки Мари была больше практиком, чем теоретиком и лектором. Кроме того, девушка почти порхала: так счастлива она была.

Дмитрий забирал её вечером, они ужинали в каком-нибудь милом ресторанчике, благо в Петербурге с этим проблем не было, а потом ехали на Приморскую. Болтали о том, как прошёл день у каждого, шутили и постоянно целовались. Мари казалось, что всё происходящее с ней — нереальная сказка, столь яркой вдруг стала её серая, непримечательная жизнь. Её удивляло, что с другим человеком может быть так легко.

Однако, и эту невероятно прекрасную неделю омрачило несколько моментов.

Первым таким моментом стал звонок Юлианны Борисовны.

Он застал Мари врасплох. Она как раз была на лекции, рассказывала о видах декоративной отделки платьев и собиралась показывать элементы на практике, для чего принесла кучу образцов тканей и кружев, тесьмы, лент. Дамы с интересом взирали на нее, пока Мари рассказывала свои секреты:

— До середины XIX века кружево изготавливалось только вручную, а потому было очень дорогим. А теперь представьте, сколько его нужно было, чтобы отделать одно платье. Сами понимаете, учитывая количество ткани, элементы отделки — собраться на бал было делом не дешевым. И поэтому девушки, женщины шли на хитрость — платье могло быть одно, но к каждому новому балу оно перешивалось или украшалось по-иному, чтобы создать ощущение, будто платье новое. Кстати, это правило работало не только в нужный нам период, но и вообще весь XIX век. Но, конечно, оно не касалось очень богатых семейств, тех, например, кто регулярно участвовал в императорских торжествах. Там, хочешь — не хочешь, приходилось раскошелиться.

Мари вдруг вспомнился бал у Нарышкиных, в котором она участвовала, когда грохнулась в обморок в музее Фаберже. Хозяйке вечера явно не приходилось перелицовывать старых платьев, уж она-то могла позволить себе на каждый бал надевать новое. В отличие от Мари Ренне, что обходилась стараниями Дуняшки.

Телефон на краю стола вдруг ожил, завибрировал, разразился громкой мелодией, которая была установлена на имя Юлианны Борисовны. Мари, погрузившаяся на мгновения в собственные воспоминания, от неожиданности дернулась, испугавшись, но быстро взяла себя в руки.

— Извините, девушки. Разрешите мне отойти. Это маменька и, если ей не ответить, она материализуется прямо тут, преодолев почти тысячу километров. — Сделала она страшные глаза, отчего слушательницы захихикали.

Мари поднялась, захватила телефон с собой и поспешила покинуть аудиторию.

— Привет, мам! — Стараясь говорить негромко, поприветствовала Мари Юлианну Борисовну.

— Удостоила мать чести поднять трубку. — Раздалось в ответ презрительное.

— И я тебя люблю. — Усмехнулась Мари. Странно, но её больше не обижали колкие слова родительницы. — У меня сейчас лекция, меня ждут. У тебя что-то срочное?

На той стороне повисло недоумение. Маман была шокирована ответом и тем, что дочь больше не просит, не извиняется и не оправдывается.

— Это так теперь принято с матерью разговаривать? О том, о сем, как со случайной соседкой? А если я тут при смерти?

— В таком случае ты звонила бы в скорую, а не мне. — Устало выдохнула Мари. Разговор не имел смысла, зато время, отведённое на занятие, убегало безвозвратно.

— Что с тобой сделала эта поездка и эти случайные мужики, по которым ты вздумала таскаться, едва покинув дом?

Мари возмутилась. Кажется, Юлианне Борисовне удалось, таки, зацепить дочь.

— Случайный мужик, мама, — это Гера, который на мне паразитировал полтора года, а всё ради квартиры в центре.

— Квартира моя, а не твоя, зачем бы Герману это было нужно?

— Ну потому он и нашел в твоем лице такую поддержку. — Попыталась аргументировать Мари, но была безапелляционно прервана.

— Не заговаривай мне зубы, дочь. Смотрю, поднаторела. Кто этот паршивец, что вздумал морочить тебе голову?

Мари взяло зло.

— Выходит, морочить мне голову можно только Герману? Слава Богу, что на свете есть не только Картошин, а порядочные и честные люди.

— Как этот твой?

— Да! — Запальчиво произнесла Мари. Надоело уже терпеть, что мама, даже не знакомая с Митю, поливает того грязью, почем зря. — Как мой, как мой Дмитрий Арсеньев. Герман твой и в подметки не годится…

— Арсеньев? — Переспросила Юлианна Борисовна. И Мари даже показалось, будто голос ее зазвенел, сорвался, как бывает от негодования или страха.

— Да какая разница, мам⁈ Пусть хоть Василий Пупкин, но не Гера, который, на минуточку, меня предал. — Продолжила Мари. Ей казалось, что еще чуть-чуть и мама услышит и, наконец-то внемлет ее доводам.

— Не мели чушь! Ты не в себе, Мари! — Юлианна Борисовна вновь была непреклонна. — Не хочу с тобой разговаривать. Подумай над своим поведением и над тем, что ты вцепилась в этого… в первого встречного, пытаясь забыть Геру.

— Да, мама. — Сдалась девушка. — Видимо, и правда, нам пока лучше не говорить. Ты все равно не хочешь меня услышать.

И Мари, кажется, впервые в жизни первой бросила трубку. Слезы навернулись на глаза от обиды, так что она даже губу закусила. Нельзя реветь. Никак нельзя! Но почему же так отчаянно щиплет в глазах? Ну, вот и в чем она не права? Чем заслужила такое отношение? Что сделал матери бедный Дмитрий, с которым она даже не знакома? Мари не понимала.

Зато вдруг поднялось с самого дна души острое чувство несправедливости, которое накрывало ее в видениях. Девчонку из снов так же третировала мать. И это чувство было как будто общим с той юной аристократкой Мари из начала XIX века и костюмершей Машей. А еще их объединяла любовь к Арсеньеву. Мари вдруг осенило: она воспринимает Дмитрия, как любимого. И готова называть его таковым без тени стеснения. Это поразило и одновременно расслабило, будто всё наконец-то встало на свои места.

Мари вернулась к любимым тканям и кружевам, но настроение все же испортилось и вдохновения не было. Не радовал ни гомон девушек, перебирающих материалы, ни специфический шум швейной машинки. В голове всё крутились мысли о том, почему же ей так не повезло и вместо поддержки, какой обычно окружают детей родители, она получает лишь постоянные тычки от матери.

Нет, надо, надо уже отрываться и жить отдельно!

Арсеньев сразу же заметил перемену в её настроении. Но что могла сказать об этом Мари? Жаловаться на мать? Какой смысл, ведь просто нытьём характер Юлианны Борисовны не поправить. Да и возможно ли хоть чем-то изменить взрослого человека? Нет. Это Мари и сама прекрасно знала.

— Просто она выросла в суровое время, тогда было не до нежностей. — Оправдывала мать девушка. — Я не знаю, почему она решила, что я должна непременно быть с Герой, почему не приемлет никого другого.

— Никого другого, это, стало быть, меня? — Спросил Дмитрий.

Голос его, почти всегда весёлый, лёгкий, прозвучал суховато. Раньше Мари не слышала таких оттенков в речи Арсеньева.

— Да ты ревнуешь, Дмитрий Васильевич⁉ — Догадалась она и не смогла сдержать улыбки.

— К кому? К болтливому вруну Картошину, который наговорил про меня гадостей твоей матушке? Нет. Ну, только если совсем капельку.

Дмитрий снова улыбался. И Мари расслабилась. Если уж он так ревностно относится к бывшему, значит, к ней у Дмитрия тёплые чувства. И может, у них есть шанс на дальнейшие отношения, которые, если честно, Мари казались слишком неясными. На первый взгляд все было прекрасно, но отчего-то никто из них не заводил разговоров о том, какие черты должны они приобрести, когда завершится эта поездка.

Свои опасения Мари решилась высказать только Наталье, позвонив той в перерыве между лекциями на следующий день. И та, как умудренная опытом женщина, прошедшая все превратности любви, посоветовала не торопить событий.

— Пусть все идет своим чередом, Маруська! — Убеждала ее подруга, торопясь на работу в театр. — Не гони ты коней, а то спугнешь мужика.

— Кстати, про коней. — Вспомнила Мари. — Ты знаешь, мне снятся странные сны, Наташ. И в них я — какая-то дворянка эпохи Наполеона, а Митя — офицер. И эти сны с каждым разом все больше пугают.

— Да ты просто впечатлительная у меня, Маришечка! — Хохотала Наталья. — Наконец-то встретила нормального, человеческого мужика, вот тебя и пробрало! Ты ж у меня внутри — чисто тургеневская барышня. Хотя… И снаружи тоже!

Мари хотела, было, поспорить, но не стала. Скорее всего, старшая подруга права и все эти сновидения, обмороки случаются лишь потому, что Мари слишком очаровалась Арсеньевым.

— А с Германом твоим, тьфу на него, — продолжала рассказывать Наталья, — каши не сваришь, это же ясно, как божий день. Он тут из Питера-то вернулся, ну чисто, как выброшенная собачонка. Если б я не была в курсе всей истории, я бы диву далась, как такое может произойти с нашим Кором! Ходит теперь, клеится к Полин, но та нос задрала и выделывается.

Мари улыбнулась, но Герман ее отныне совершенно не волновал. Ни одного чувства не вызвал в душе девушки рассказ подруги. Словно и не было всей этой истории их совместного проживания, обожания и возведения его на пьедестал.

Но не смотря на убеждение, что сны — это лишь проекция ее счастливой влюбленности, они как раз никуда не делись, ровно, как и тревога, с которой Мари вскакивала каждую ночь. Начиная с той ночи, когда Арсеньев впервые остался в белой квартире на Приморской, Мари снилась дуэль. Она вязла в снегу, пытаясь успеть до того, как прогремит роковой выстрел, и всегда опаздывала. Человек в мундире Преображенского полка падал замертво на нетронутый до того, кипено белый снег и превращал его в кроваво-красное месиво. Девушка беззвучно кричала, ноги ее подкашивались, и она оседала на землю, потому что ноги больше не держали. Мари просыпалась вся мокрая, пытаясь унять грохочущее в ушах сердце, словно все еще слышала отголоски выстрела, и старалась успокоиться, не разбудив при этом Дмитрия. Вопреки обещанию, она так и не смогла рассказать ему о том, что видит каждую ночь.

Вот и сегодня, в четверг второй недели, Мари снова думала об этом сне, который разбудил ее, встревоженную, на рассвете. После него Мари так и не смогла сомкнуть глаз, ибо в голове сразу возникал образ раненного Арсеньева. Сон, один и тот же, выматывал.

За завтраком Дмитрий, размешивая растворимый кофе чайной ложечкой, буднично объявил, что вечером уезжает.

— Нужно в Москву смотаться по работе. Сегодня поеду. — И отхлебнул горячий напиток.

— Сегодня? — Замерла Мари с чашкой в руках. — Ты не говорил.

Ей отчего-то стало страшно оставаться одной. Но это же не нормально.

— Да, встречу тебя с поезда на Ленинградском в воскресенье. Ты не против?

Мари попыталась взять себя в руки:

— Конечно, нет. Мне будет приятно, если ты меня встретишь.

Она поставила чашку на стол, Арсеньев налил в нее из чайника кипяток. Кофейная пыль в кружке закружилась под давлением струи и окрасила воду в темный цвет. Так же, как во сне окрашивался белый снег в кроваво-красный. И Мари даже нехорошо стало от воспоминания.

— Все хорошо? — Обеспокоенно спросил Дмитрий. — Ты побледнела.

— Нет, нет. Всё в порядке. — Мари снова не набралась решимости, чтобы рассказать о причинах тревоги.

Ей казалось, что какой-то сон — это ерунда, которая не должна отвлекать от реальных дел и забот. Подумаешь, работа подсознания. Кто знает, почему оно вдруг стало выдавать такие реакции? Может, просто общая усталость сказывается или волнение? Зачем забивать этим голову Дмитрию. У него и своих проблем хватает.

— Мне показалось, в последние дни ты задумчива. Особенно по утрам. — Мари удивилась, она не думала, что Арсеньев столь внимателен.

— Это твоя работа так сказывается? — Спросила девушка, сознательно переводя тему. — Всё замечать, но об этом не говорить? Кстати, ты так и не сказал, кем работаешь.

Арсеньев отмахнулся, будто бы не желая обсуждать.

— Работа — она и есть работа. Тем более военная сфера. Двести лет назад все было ровно так же, как и сейчас.

— Откуда бы тебе знать, как было в прошлом? — Задала Мари следующий вопрос, обрадованная, что удалось откреститься от обсуждения ее состояния.

Арсеньев замолчал, торопливо отхлебнул кофе, но уже через секунду он обворожительно улыбался, глядя на нее:

— Писал диплом по этой теме, когда учился. А вообще, у тебя деятельность гораздо интереснее, поверь. — И аккуратно добавил. — Мари, если всё хорошо, то стоит поторопиться, начало твоих лекций через сорок минут.

— Точно! — Спохватилась Мари.

Недосказанность так и осталась витать на тесной кухне, но, кажется, они оба старательно избегали некоторых моментов. Правда, у каждого они были свои. В конце концов, Мари решила, что должно же быть у человека личное пространство и потому больше Дмитрия Васильевича на всякие личные темы не допытывала. Придет время, сам расскажет.