Семья Сивьеро оказалась невероятно особенной. Говорят, нельзя произвести первое впечатление дважды. Можно. Сивьеро тому пример.

Я сижу за столом, прижимаюсь плечом к плечу Ника, и смотрю, как Милана размахивает руками, рассказывая очередную историю.

Она говорит быстро, эмоционально, перескакивая с одного на другое, и я едва успеваю ловить смысл. Но мне это нравится.

Нравится, как она смеётся, как её глаза загораются, когда она вспоминает что-то новое смешное. Нравится, как Давид подкалывает сестру, а она в ответ кидает в него салфеткой.

Нравится, как родители переглядываются, улыбаясь, как нана качает головой, но в глаза улыбается.

Мне комфортно с ними. Но их много. Один Сивьеро ощущается как ещё три. Все говорят почти в унисон друг с другом.

Семья шумная. Очень. Они перебивают друг друга, спорят, смеются, и от этого голова идёт кругом. Я не успеваю ловить ход мыслей каждого из них.

Я думаю о своих родителях, которые уехали ещё вчера.

Вот если бы они остались, я бы не выдержала атаку с двух сторон. Мои родители, Зарина с её бесконечными вопросами, и теперь ещё Сивьеро... Я бы просто сошла с ума.

А так, я могу наслаждаться. Могу слушать, смеяться, узнавать что-то новое о муже. Который, оказывается, умеет быть не только наглым хамом, но и тем, о ком рассказывают смешные истории за ужином.

— А помнишь, как Ник убегал от лошади? — восклицает Милана, смотря на Давида, и я чувствую, как Ник напрягается.

— Милана, — голос мужа звучит как угроза, но сестра только отмахивается.

— О, это было нечто! Ему было лет пятнадцать, мы поехали на ранчо к друзьям отца, и Ник решил показать, какой он крутой наездник. Сел на самую дикую лошадь, та его сбросила, а он побежал от неё по всему полю! — Милана показывает руками, как это было, и я не сдерживаю смеха. — Она за ним гналась, а он орал на неё, что вся округа сбежалась!

— Лошадь была ненормальная, — бурчит Ник, и я чувствую, как его пальцы сжимаются на моём бедре.

— Ненормальная, — соглашается Давид, с издёвкой. — Но тогда ты бежал, быстрее чем когда либо, брат.

Я смотрю на Ника, и муж усмехается, это их привычное общение. Они подкалывают друг друга, но делают это ласково, чтобы не обидеть.

Я улыбаюсь мужу, и он наклоняется ближе, его губы касаются моего уха.

— Смейся, — шепчет Ник, и я чувствую его дыхание. — Вечером будешь кричать.

Когда муж говорит все эти пошлости, я краснею уже не так сильно, за эти дни у меня выработался иммунитет.

Но вот тяжесть внизу живота появляется мгновенная, думаю от неё я не смогу избаться никогда.

Ник будет возбуждать меня всегда.

— Я не смеюсь, — шепчу я в ответ, и уголки губ сами ползут вверх. — Я наслаждаюсь.

Муж усмехается, улыбается мне, и его рука на моём бедре сжимается и ведёт вверх.

Я отворачиваюсь, потому что его близость действует на меня как вино. Только ещё сильнее, ещё острее.

Милана рассказывает дальше, и я слушаю, смеюсь.

Удивляюсь, узнавая, что Ник в детстве боялся пауков, что однажды чуть не поджёг дом, экспериментируя с химическими реактивами, что он всегда был упрямым и никогда не никого не слушался.

Последние было очевидным, можно было не рассказывать.

Каждая история делает его ближе. Ближе ко мне, понятнее мне.

Я смотрю на мужа, и просто наслаждаюсь. Смехом, разговорами, вкусной едой. Историями о том, что Ника сделало таким какой он есть.

Я почти забываю, что эта семья мафия. Но потом Леонардо начинает расспрашивать о моих родителях.

Он что оценивает, подхожу ли я его сыну? Достойная ли я партия? Я почти смущаюсь этому, но может я неправильно поняла.

Но Ник тут же вмешивается, переводит разговор, и отец больше не возвращается к этой теме.

Давид пытается подколоть меня, спрашивая, не боюсь ли я спать с таким монстром, Ник сжимает челюсть и смотрит на брата так, что тот поднимает руки в примирительном жесте.

— Она спит спокойно, — говорит Ник, склоняя голову. — И это не твоё дело.

— Конечно брат, просто со мной женщины не знают, что такое сон, — Давид усмехается, и тут же поддерживает другую тему за столом.

Да, это копия Ника только версия на помладше.

Я смотрю на мужа и мне очень приятно, что он ведёт себя именно так, защищает наши тайны. Наш брак. Муж защищает меня. Даже от собственной семьи.

И чтобы это не значило, я не хочу об этом думать. Точно не сейчас.

Сейчас нужно сосредоточиться на историях, но сделать это становится всё сложнее.

Потому что Ник рядом.

Его пальцы рисуют узоры на моей коже через тонкую ткань платья, скользят выше, к внутренней стороне бедра, по телу разливается жар.

Я сжимаю колени, пытаясь остановить его, но Ник только усмехается и раздвигает их своей ладонью. Так, что я не могу сопротивляться.

Я смотрю на мужа краем глаза. Он улыбается, слушает Милану, кивает, что-то отвечает. Никто не знает, что его пальцы творят со мной под столом.

Они скользят по чувствительной коже, задирают платья, оказываются там, где уже всё пульсирует.

Я кусаю губы, чтобы не застонать. Сжимаю пальцы на бокале, холод стекла контрастирует с жаром, который разливается по телу.

Ноги дрожат. дыхание сбивается. Внутри всё сжимается, становится влажно, хочется, чтобы его пальцы двинулись выше, нажали сильнее.

— Ты какая-то красная, — делает мне замечание Милана, я вздрагиваю. — Тебе не жарко?

— Жарко, — выдыхаю я.

Ник усмехается. Его пальцы сжимаются, муж гладит меня, успокаивает, возбуждает одновременно.

— Выпей водички, — говорит Ник, и в его голосе столько невинности, что мне хочется ударить его.

Но я беру стакан, делаю глоток, и вода кажется мне кипятком. Потому что внутри всё горит.

Пальцы Ника не останавливаются. Муж ведёт ладонью выше, гладит меня там, где никто не видит. И от этого все ощущения становятся острее, запретнее, жарче.

Я теряю счёт времени, теряю нить разговора. Я сижу за столом, улыбаюсь, киваю, что-то отвечаю, а сама чувствую только его. Только его пальцы, которые сводят меня с ума.

Только дыхание мужа, на моей щеке. Только его близость, от которой у меня кружится голова.

Вино, которое я выпила, ударяет в голову, смешиваясь с этим безумием, с этим желанием. Я чувствую себя почти пьяной.

Но только не от вина. От Ника. От его прикосновений. От того, что происходит между нами под столом, в то время как его семья веселится и смеётся.

Это становится невозможным, история циклична, и то, что происходило на ужине с моими родителями, множится на десять на ужине с семьёй Ника.

Мне срочно нужно больше пространства. Нужно хоть пару минут тишины.

Иначе я, после этого ужина прямиком в психоневрологический диспансер. Думаю, Ник не захочет навещать меня.

— Извините, — говорю я, поднимаясь из-за стола. — Я скоро вернусь.

Ник смотрит на меня, и я вижу, как в его глазах загорается что-то тёмное, голодное. Он знает, что я на грани, и это раззадоривает его ещё больше.

Дверь уборной закрывается за мной, и я прислоняюсь к ней спиной, пытаясь отдышаться.

Сердце колотится норовясь выскочить. Внутри всё пульсирует, не хочет успокаиваться.

Я подхожу к раковине, открываю воду, подставляю ладони. Холодная вода отрезвляет, но ненадолго.

Потому что жар не снаружи, а внутри. И его не смыть водой.

Я смотрю на себя в зеркало. Глаза блестят, губы припухли, щёки красные.

Я выгляжу так, будто меня только что целовали. Или будто я выпила лишнего. И то, и другое правда.

— Соберись, — шепчу я своему отражению. — Соберись, Рамина. Ты взрослая, замужняя женщина. Ты можешь контролировать себя. Это просто прикосновения. Это ничего не значит.

Но я вру. И я и моё отражение — мы оба это знаем.

Я поправляю платье, провожу пальцами по волосам, делаю глубокий вдох и выхожу.

Коридор пустой, я иду обратно к ресторану, слышу смех, голоса. Внутри становится спокойнее.

Я справлюсь. Я всё контролирую. Я...

Меня резко хватают за руку и дёргают в сторону.

Я не успеваю вскрикнуть. Не успеваю понять, что происходит. Не успеваю даже испугаться.

Потому что в следующую секунду я оказываюсь в темноте, прижатая спиной к чему-то твёрдому.

Я ничего не вижу. Но чувствую как крепкие руки обвивают меня. Горячие губы накрывают мои, и я узнаю их сразу.

Этот вкус. Эта жадность. Мой муж.

Я выдыхаю ему в рот, и он пользуется этим, углубляя поцелуй. Его язык скользит по моим губам, проникает внутрь.

Ник скользит руками по моим бёдрам, по рёбрам. Муж зажимает меня между стеллажами и своим телом.

Я чувствую как напряжены его мышцы, как под моими пальцами бьётся его сердце.

Ник кусает мои губы, а потом облизывает. Я запускаю пальцы в его волосы, сжимаю, тяну.

Ник сильнее вжимается в меня, стеллажи впиваются в кожу. Реальность бьётся в остатках здравого рассудка. Мы в ресторане комплекса.

Здесь куча людей, в эту кладовую может зайти кто угодно, когда угодно.

— С ума сошёл? — выдыхаю я, когда муж отрывается от моих губ, чтобы спуститься к шее.

— Сошёл, — соглашается он, и его зубы прикусывают чувствительную кожу. — Давно.

— Ник... — я пытаюсь говорить, но его руки продолжают скользить по моему телу.

— Что? — Ник поднимает голову, и даже в темноте я вижу, как горят его глаза. — Что, кара?

— Что ты делаешь?

— Целую жену. И воплощаю твои фантазии в жизнь.

— Мои фантазии? — переспрашиваю я, с возмущением. — Знаешь ли, я никогда не фантазировала, чтобы такой бугай, как ты, зажимал меня в кладовке.

— Да? Ну, это упущение. Пофантазируешь потом, у нас будет сначала практика.

— Нет, — я пытаюсь оттолкнуть его, но он не двигается. — Стой, подожди.

Да и мои силы ничто, против силы Ника. Я смотрю на мужа, пытаясь хоть как-то противостоять происходящему.

Я воспитанная девушка. Секс в кладовой это моветон!

— Чего такое, кара? — его пальцы уже гладят внутреннюю сторону бёдра, и я чувствую, как по телу бежит новый разряд.

— Мы не можем, — выдыхаю я, кивая головой.

— Чего, блядь, не можем?

муж прижимается, и его, твёрдый член упирается в меня пульсируя.

Я ахаю, чувствуя как Ник хочет меня. Я чувствую его желание в прямом смысле слова. Очень жёстко чувствую.

— Твоя семья... — я пытаюсь говорить, Ник задирает моё платье окончательно и проводит пальцами по трусикам.

— Моя семья приехала на мой, сука, медовый месяц, — муж целует меня, коротко, жадно. — Пусть радуются, что я не пропустил их приезд, трахая тебя.

— Ник! Это неприлично!

— А я-то очень приличный!?

Муж усмехается, и его пальцы водят вверх вниз по моему лону через тонкую и уже мокрую ткань трусиков.

— Нет, — выдыхаю я. — Но, знаешь, мне понравилось говорить с твоей семьёй. Они замечательные. И я наслаждалась. И знаешь, может я заслужила отдохнуть, да?

— Чего, блядь?

— Ну, — я провожу пальцами по его плечу, чувствуя, как напряжены мышцы. — Твой брат, Давид, очень милый. Может, мне тоже стоит с ним пообщаться поближе? Как ты общался с Зариной?

Ник смотрит на меня. А потом он усмехается.

— А может мне просто на плече утащить тебя в номер и трахать, пока ты не будешь просить остановиться? — его голос становится опасным, низким.

— Я вообще-то... — начинаю я, но муж не даёт мне закончить.

— Вообще-то, — его рука надавливает на чувственный бугорок. — Кара, у тебя есть один Сивьеро. Я. Все остальные под запретом.

Муж снова целует меня. Грубо, жадно, его руки скользят по моему телу, сжимают, гладят.

Пальцы давят сильнее, и я выгибаюсь, не в силах сопротивляться этой волне удовольствия.

— Ник... — выдыхаю я мужчине в губы. — Мы не можем здесь...

— Можем, — Ник вводит палец внутрь, и я зажмуриваюсь, чувствуя, как внутри всё сжимается, как раскалённая лава растекается по венам. — Я хочу тебя, прямо сейчас.

Его член упирается в моё бедро, твёрдый, горячий. Пальцами Ник двигается во мне, медленно, доводя до грани. Его дыхание обжигает мои губы.

— Твоя семья... — пытаюсь сказать я, но он заглушает меня поцелуем.

— Подождут, — шепчет муж, вынимания из меня палец, расстёгивая ремень.