Девятый день, с начала нашего переселения начался с того, что Бабай сожрал последний кусок мяса из запасов и через связь выдал требовательное ещё-мясо-много, от которого я проснулся окончательно, отпихивая от себя наглую морду.

— Ты вчера целую ногу умял, — сказал я, протирая глаза и садясь на подстилке из листьев. — Куда в тебя лезет? Мог бы и оставить на утро, а то такими темпами на тебя еды не напасёшься. В голодный год поди и меня съешь.

Суля по тому, что байшоу задумался, я показал ему кулак, правда теперь он выглядел для Бабая не так солидно, как раньше, и причина тут была в нём самом, прежде всего, можно сказала лежала прямо передо мной. Бабай вырос. За неделю в этом лесу щенок, которого я таскал в перевязи на груди, превратился в зверя размером с крупного волкодава, и перевязь пришлось перешивать дважды, а потом она и вовсе стала бесполезной.

Лапы вытянулись, грудная клетка раздалась, и морда потеряла ту щенячью округлость, которая делала его похожим на мохнатый шарик. Теперь это была морда хищника, пусть и молодого, с крепкой челюстью и черными внимательными глазами, в которых появилось, настоящая глубина, которой раньше не было.

И уж что-что, а таскать его на груди я просто устал, этот кабан, уже никуда не влазил, пару раз приходилось затаскивать его в берлогу на шее. А потом я просто сделал для него собственный лифт-платформу, куда он вставал, и с помощью лиан поднимался наверх. Пока процесс не автоматизирован, но я понемногу работал над этим. Особенно после того, как Бабай, несколько раз весьма серьезно катапультировался с веток при попытках забраться самостоятельно, тогда мы оба приняли решение что смысла в его древолазании особо никакого нет.

Кроме всего прочего, изменения появились еще и шерсти байшоу. На кончиках, на ушах и хвосте, белая шерсть байшоу покрывалась лёгким инеем, который не таял даже в удушающей жаре и влажности среднего яруса. Я заметил это три дня назад, когда погладил его по загривку и пальцы обожгло холодом, словно я сунул руку в январский сугроб.

Этер леса питал его, через нашу связь и напрямую, из воздуха, из ядер, которыми он ел постоянно, и тело байшоу перерабатывало всё это с жадностью, которой позавидовал бы любой практик. Так что от милого щеночка, помещающегося в одну ладонь, мало что осталось и я теперь имел под боком серьезного бойца, способного не только атаковать ледяной пастью, но и своими клыками и когтями побороться с врагом.

Особенно учитывая то какой крепости, стала у него шкура, я попробовал даже найти шрам от удара Клода, но ничего не обнаружил. Зато смог оценить твердость и прочность бабаевской шкуры, которая раньше была просто плотной, а теперь вообще ощущалась под пальцами как настоящий камень. Когда я в шутку щёлкнул его по лбу, за не приличное поведение, как когда он был маленький, то сразу понял, что теперь это было совершено бесполезно, проще кувалдой бить, чтобы проняло.

— Растёшь, — сказал я с одобрением, отпихивая кабана в сторону. — Ещё немного, и я на тебе верхом поеду.

Еда-сначала-потом-ехать.

— Справедливо.

Я выбрался из расщелины, привычно проверив Тихий Порог на входе. Руны горели ровно, без мерцания, и это было хорошо, новая версия формации отличалась от первой, как небо и земля. За неделю я переделал её трижды, каждый раз добавляя слои и усложняя структуру, и текущий вариант работал не только на отвод внимания и звукоизоляцию, но и на рассеивание запаха. Последнее показалось критически важным после встречи со змеёй, которая нашла нас именно по запаху, и я потратил два вечера, подбирая рунную связку, которая размывала бы наш след в радиусе нескольких метров от входа.

Расщелина за эти дни превратилась из случайного укрытия в настоящую базу. Стены я обработал смолой, которую натаскал с соседних деревьев, и по затвердевшей поверхности вырезал дополнительные руны, укрепляющие структуру. Пол выстлал слоями листьев и мха, причем сделал себе почти настоящую кровать, для удобства.

В дальнем углу, где расщелина сужалась, устроил хранилище, и там лежали мои сокровища, костяные заготовки из гребней оленя, моток проволоки, иглы, палочка-усилитель, пространственная сумка с припасами и отдельно, в кожаном мешочке, четыре ядра разных размеров и оттенков.

Ядра я копил сознательно. Каждая охота приносила одно, иногда два, и я скармливал Бабаю честную половину, а часть откладывал для себя, для дальнейшей культивации, срок к которой подходил всё ближе.

Но главным достижением последних дней была, конечно, кость. Хотелось бы и со шкурой поработать, но в итоге пришлось ее выкинуть, так как ничего толкового я с ней не сделал.

Гребень оленя, тот, что я забрал в первый день охоты, оказался материалом, о котором я мог только мечтать. Плотный, пропитанный этером с рождения зверя, он держал руны так, как не держал ни камень, ни дерево, ни даже привычная мне бронза. Линии ложились чисто, без сколов и размытия, и этер в контуре не рассеивался и был идеален. Поэтому первое, что я сделал из кости, была нормальная рунная горелка, и она работала уже восьмой день без единого сбоя, выдавая ровное пламя, которое можно было регулировать подачей этера.

Естественно, я тут же собрал себе настоящий кондиционер, так как бабаевский холод, не распространялся дальше его шерсти. И теперь в берлоге была комфортная, сухая температура, идеальная для жизни. Как говорится, пригодилось всё, чему я учился последние годы!

Кроме того, важной поделкой стал костяной свисток, хотя скорее его стоит назвать направленный излучатель звука. Руна на нём генерировала ультразвуковую волну, которую человеческое ухо не воспринимало, но от которой мелкая живность разбегалась в радиусе десяти метров. Насекомые, гусеницы, мелкие ящерицы, всё, что лезло ко мне ночами и портило сон, теперь держалось на расстоянии. Мелочь, но после недели, когда каждое утро начиналось с вытряхивания из одежды какой-нибудь многоножки размером с палец, эта мелочь казалась роскошью. Ненавижу насекомых.

А более серьезная вещь, работала постоянно, защищая нас с Бабаем, когда мы были дома. Я вырезал из кости четыре колышка, каждый длиной в ладонь, и нанёс на них связку из трёх рун, которую разрабатывал два вечера подряд, исписав полтора листа расчётами и трижды переделав контур. Идея была простой, воткнуть колышки в землю или в кору по периметру, и при пересечении невидимой границы между ними любое живое существо получало короткий, но болезненный разряд этера. Не убивающий, скорее отпугивающий, как электропастух для скота.

Испытания прошли на местных ящерицах, тех самых стайных тварях, которых я видел в первый день. Стая из семи особей шла по ветви, на которой я заранее расставил колышки и спрятался за стволом. Первая ящерица пересекла границу, дёрнулась всем телом, развернулась и рванула обратно, сбив с ног вторую. Остальные, увидев реакцию вожака, даже не стали пробовать и ушли другим путём.

Работает. Не против всего, конечно, змея бы эти колышки даже не заметила, но против мелкой и средней живности, более чем достаточно. Я расставлял их каждую ночь вокруг расщелины, потом увеличил количество до десяти, и с тех пор ни одна тварь не подобралась к входу ближе, чем на пять метров, особенно после того, как я подключил к ним накопители и значительно переделал, с удара чистой энергией на удары током.

Датчики считывали массу животного, пересекающего защитный периметр и били током в соответствии с выставленной задачей, до двадцати процентов накопителя. На больших тварей был рассчитан полноценный заряд в четыре тысячи, но нам везло, желающих получить мощный удар током не находилось.

Вообще мне казалось, что последние дни, вся крупная живность словно попряталась, так как привычные ночные оры практически стихли и больших следов мы не видели уже дня три, не меньше. К чему такое изменение, было не понятно, поэтому я решил заготовить побольше мяса, уж больно подозрительным это всё казалось. Лучше такие моменты пересидеть в защищенном и укрепленном месте, чем лазить наружу.

Поглотитель перешел на семерку и на этом завис, я уже несколько дней не видел результатов, и думается мне что не скоро и увижу.

Но на этом хорошее почти заканчивалось, и мы направились на охоту. Это вообще было единственное из-за чего мы выходили наружу каждый день, соблюдая древний принцип не выходить из комнаты. Бабай, существо крайне ленивое, и лишним движениям предпочитал крепкий сон и накопление жира, подготавливаясь к трудным временам.

Охота превратилась в рутину, и это было хорошо. Рутина означала предсказуемость, а предсказуемость означала, что я контролирую ситуацию, хотя бы частично. Каждое утро мы с Бабаем спускались на нижний ярус, он брал след, я шёл за ним, и через час-полтора мы возвращались с добычей. Олени, которых я мысленно продолжал называть оленями, хотя они имели к настоящим оленям примерно такое же отношение, как я к местной фауне, паслись стадами по три-семь голов и были не пугливыми, скорее осторожными. После первой охоты они стали обходить наш участок леса, но Бабай находил новые стада дальше, и проблем с мясом не было.

Ну, до сегодняшнего дня. Пошарившись по лесу, мы никого не встретили, и Бабай предложил уйти чуть дальше от ручья и водопоя, где обычно и паслись наши олени, туда, где мы ещё не бывали, на северо-восток, в сторону тех самых прогалин, которые я приметил с верхотуры в первые дни.

Через связь пришло уверенное там-зверь-много-свежий, и я не стал спорить, потому что нос Бабая за последние дни ни разу не ошибся, а мой желудок поддерживал любую инициативу, ведущую к мясу. Такими темпами скоро сам заговорю, еда-мясо-хорошо.

Мы двинулись по звериной тропе, широкой и утоптанной, которая петляла между корнями и уходила в сторону от привычного маршрута. Бабай шёл впереди, опустив морду к земле, сосредоточенно изучая следы и запахи и сообщая мне о том, что след-свежий-близко, и я перехватил копьё поудобнее, готовясь к работе.

Деревья стояли реже, да и сам подлесок был ниже, и между стволами попадались каменные глыбы, поросшие мхом, но не такие, как у затопленных развалин на юге. Эти были проще, обычные валуны, между ними уже росла трава, и мелкие цветы, которые недолго подумав я сорвал и сложил в сумку. Зелейника тоже надо качать

Бабай остановился. Уши встали торчком, морда повернулась влево, и через связь пришло короткое стой-тихо. Я замер, опустившись на одно колено за валуном, и прикидывая куда нужно смотреть пвоернулся, и увидел их.

Два оленя паслись на прогалине, метрах в сорока. Крупные, оба с полными гребнями, и один был заметно больше второго, матёрый самец с костяными шипами, потемневшими от возраста. Они стояли спокойно, не поднимая голов, и жевали траву с той ленивой основательностью, которая говорила о том, что опасности поблизости они не чуяли.

Дальше всё пошло по накатанной. Бабай обошёл слева, я ждал, прижимаясь к валуну и контролируя дыхание. Затем раздался треск, громкий бабаевский рык и стадо из двух голов рвануло в мою сторону. Младший, тот, что поменьше, пролетел мимо валуна, подставляя бок, за что и поплатился. Копьё вошло за гребнем, усиленное этером, убивая зверя наповал.

Матёрый же ушёл, ломая кусты, и земля дрожала под его копытами ещё секунд десять после того, как он скрылся из виду. Бабай вернулся из подлеска с видом профессионала, которому не нужны похвалы, и тут же вцепился в заднюю ногу добычи, не дожидаясь разделки.

— Хоть бы спасибо сказал, — буркнул я, вытаскивая копьё и вытирая наконечник о траву. — И вообще, нефиг есть на рабочем месте, дома будешь питаться!

Спасибо-мясо-ещё.

— Издеваешься.

Я начал разделку привычными движениями, срезая мясо крупными пластами и заворачивая в листья, которые нарвал тут же, благо растительности хватало. Ядро извлёк аккуратно, оно оказалось чуть меньше вчерашнего, но вполне приличным, и отправилось в пасть байшоу, так как это была его очередь. Столько мяса хватило бы мне одному на неделю еды, но Бабай, слишком хорошо исполнял роль истребителя еды, поэтому, я с сожалением признал, что сегодня и завтра мы еще едим, а потом опять на охоту.

От мыслей о посведневности и буднях с заботой о хлебе насущном меня опять же отвлёк Бабай, когда поднял голову от обглоданной кости и замер. Сообщая мне удивленно. Люди-запах-старый.

Я остановился, держа нож над тушей, и посмотрел на него.

— Люди?

Старый-след-не сейчас-давно.

Я вытер руки о траву и огляделся внимательнее, уже не как охотник, а как разведчик. И увидел то, что пропустил, пока был занят добычей.

На стволе ближайшего дерева, на высоте моего роста, в кору был врезан знак. Две параллельные горизонтальные линии, перечёркнутые одной вертикальной. Зарубка была старой, края затянулись и потемнели, и, если бы Бабай не насторожился, я бы прошёл мимо, не приглядываясь к деталям.

Я подошёл ближе и провёл пальцем по бороздкам, если две параллельные еще мог оставить зверь, то перечеркнуть точно нет. Человеки всё же здесь есть.

— Бабай, ещё?

Байшоу повёл носом, сделал несколько шагов вдоль тропы и остановился у следующего дерева. Я подошёл и нашёл ещё одну зарубку, такую же, две горизонтальные, одна вертикальная. Только эта была свежее, на глаз примерно неделя, может две, не больше, следопыт из меня аховый.

Кто-то метил тропу, и делал это регулярно, обновляя старые знаки и ставя новые. Охотничьи метки, или пограничные, без разницы, главное, что за ними стоял человек, который знал этот лес и ходил по нему достаточно часто, чтобы поддерживать систему меток в рабочем состоянии.

Мы прошли дальше по тропе, и я считал зарубки, их было много, они стояли с интервалом метров в тридцать-сорок, всегда на уровне глаз, на стволах, обращённых к тропе.А это уже система, а не случайность, как еще одно доказательство.

Потом Бабай свернул с тропы, увлечённый чем-то, что учуял в стороне, и я пошёл за ним, раздвигая папоротники копьём. Через двадцать шагов подлесок расступился, и мы вышли к дыре между двумя корнями, неглубокой, метра полтора, с каменным дном.

Здесь жгли костёр. Давно, может месяц назад, может два, но жгли. Угли лежали аккуратной кучкой, присыпанные землёй, и когда я разгрёб верхний слой, внизу обнаружилась зола, серая и мелкая, перемешанная с обломками обгоревших костей. Рядом валялся черепок, кусок глиняной посуды, грубой, с неровными краями, без глазури, но с отпечатком пальца на внутренней стороне, оставленным при лепке. Человеческий палец, взрослый, с широкой подушечкой.

Я сел на корточки и покрутил черепок в руках. Не ремесленная работа, а бытовая, кто-то слепил посуду из того, что было под рукой, и пользовался ей, пока та не разбилась.

Ещё я нашёл обрывок верёвки, свитой из растительных волокон, и петлю-ловушку на звериной тропе, в десяти шагах от кострища. Петля была хитрой, с противовесом из камня, подвешенного на лиане, и настроена на мелкую дичь, что-нибудь размером с кролика или крупную ящерицу. Пустая, давно не проверялась, лиана подсохла и потеряла упругость, но конструкция была грамотной, кто бы её ни ставил, он знал, что делает.

Люди. Здесь живут люди.

Мысль не была неожиданной, я допускал такую возможность с первого дня, когда увидел развалины внизу, но одно дело допускать, и совсем другое держать в руках черепок с отпечатком чужого пальца. Это меняло расклад, и я пока не был уверен, в какую сторону.

— Бабай, далеко они?

Байшоу потянул носом воздух, долго, с закрытыми глазами, и через связь пришло размытое, неуверенное далеко-много-дым. Далеко и много, это могло означать что угодно, от кочевого лагеря до постоянного поселения, но слово «дым» зацепилось за внимание и не отпускало. Дым означал огонь, огонь означал жильё, а жильё означало людей, которые устроились здесь достаточно надёжно, чтобы жечь костры, не боясь привлечь хищников.

Или достаточно сильных, чтобы не бояться.

Я убрал черепок в сумку, и двинулся обратно к базе, но не по прежнему маршруту, а чуть восточнее, в сторону, откуда Бабай чуял дым. Не для контакта, нет, для контакта я был не готов, слишком много неизвестных, слишком мало информации, просто посмотреть. И если получится, то понять с кем мы скоро будем иметь дело.

Бабай вел точно к цели, и очень скоро понял, что живём мы фактически рядом, десяти километров нет, так как байшоу остановился и мотнул головой, мол там вперед. Я выбрал ближайшее дерево, из тех, что казались выше и попросил напарника подождать внизу, тащить его наверх ради одного взгляда было глупо, а его белая шерсть не самый лучший камуфляж на зелёном фоне.

На высоте сорока метров я нашёл подходящую развилку, широкую, с густой листвой, за которой можно было укрыться, и устроился, обхватив ствол ногами. Отсюда открывался вид на северо-восток, и я начал методично осматривать горизонт, щурясь от лучей Ока, пробивавшихся сквозь верхний полог.

Сначала ничего интересного я не нашел, сплошная зелень, кроны деревьев сливались в бесконечное волнистое море, и различить в нём что-то рукотворное было всё равно что искать иголку в стоге сена. Потом я всё же заметил дым.

Тонкая серая нитка, почти невидимая на фоне облаков, поднималась откуда-то из-за крон, километрах в трёх, может чуть больше. Она не рассеивалась сразу, а тянулась вверх ровной линией, рядом с первой ниткой я разглядел вторую, потоньше, и, кажется, третью, но та могла быть и облачной дымкой, с такого расстояния хрен разберёшь.

Словно содействуя мне в шпионаже, ветер качнул кроны, и в образовавшемся на долю секунды просвете, я увидел то, зачем поднимался. На среднем ярусе, самом удобном для жилья показалась платформа, полностью деревянная и закрепленная между трёх деревьев, на платформе угадывались очертания построек, а между ними мельтешили мелкие фигурки, в который я сначала даже признал людей. На большее я не успел, просидел еще минут десять ожидая повторного колебания, но там словно занавеску задернули и больше я ничего не увидел.

Значит всё же деревня, настоящая, разумная жизнь здесь есть! Но вот что меня зацепило, пока я сидел и искал их, так это то, что мы практически соседи, да мы с Бабаем охотились рядом с ними, и им и нам до водопоя одинаково идти. Эти люди знали о нас. Не могли не знать, если они достаточно опытны, чтобы выживать в этом лесу, а они явно были опытны, раз построили целую деревню на деревьях. Часовые, охотники, следопыты, у любого поселения есть люди, которые следят за окрестностями, и чужак, появившийся в их охотничьих угодьях, не мог остаться незамеченным.

Но ко мне никто не пришёл. Ни разу за девять дней. Ни дружеская делегация, ни враждебный патруль, ни одинокий разведчик, вообще никто. Они знали, что я здесь, и сознательно меня игнорировали.

Почему? Вариантов было несколько. Наиболее явный был в том, что они не считали меня угрозой. Одинокий практик на ступени закалки кожи, пусть даже с байшоу, для поселения из минимум нескольких десятков человек, среди которых наверняка есть бойцы посерьёзнее, не представлял опасности.

Возможно, у них политика невмешательства по отношению к чужакам, пока чужак не лезет на их территорию и не трогает их людей. Либо они наблюдали и ждали, что я сделаю дальше, прежде чем решить, как со мной поступить.

Любой из вариантов меня устраивал. Пока. Потому что контакт с неизвестным поселением для нас мог закончиться чем угодно. От дружеского приглашения на ужин до копья в спину, и я предпочитал не проверять, какой вариант окажется реальным.

— Ну и ладно, — сказал я вслух, ни к кому не обращаясь. — Тоже мне, цацы, будет надо, сам приду в гости.