Анника Хальстейндоттир

В голове звенело. Это была первая мысль, которая пришла мне в голову. За ней следом пришли воспоминания. Трюггве. Рольф. Снежная долина. Я должна быть мертва!

Но у мертвецов не болит всё тело, а лёгкие их не раздирает огнём. Да и кашлять они не способны, поскольку больше не дышат. А я очнулась именно от кашля. И тут же услышала мужской голос:

— Очнулась, значит. Жить будешь, раз так, — голос показался мне смутно знакомым, и я попыталась задать вопрос — глаза никак не желали открываться. Но я слышала потрескивание пламени, и чувствовала тепло. Кто-то… развёл костёр?

Речь тоже не пожелала вырваться из моего горла. Я только закашлялась того пуще. Тогда услышала, как ко мне приближаются шаги. Плеча — обнажённого! — коснулась мужская рука, большая, мозолистая и уверенная. И поддержала меня под спину, вынуждая наполовину сесть. Глаза всё равно никак не открывались.

Я ощутила у губ прохладу кубка:

— Пей. Иначе тебе не помогут ни чары, ни Холле. Обидно будет пережить раны и бурю, но умереть от простого кашля? Это отвар, он снимет боль.

— Я… Я не могу открыть… — попыталась сказать я, после того как проглотила несколько глотков тёплой жидкости, и мужчина убрал кубок от моих губ, осторожно уложив на что-то мягкое.

— Ты давно открыла глаза. Не видишь меня? Что ж, пока это к лучшему.

Я растерянно заморгала. Но ведь… почему я ничего не вижу?! Неужели это единственный удар Трюггве?! Умереть было бы лучше, чем жить ослепшей!

— Знаю, о чём ты думаешь, — в голосе незнакомца послышалась усмешка. — Тебе ли не знать, что магия, заключённая в теле, бережёт своих детей? Спи вволю, пей отвары, восстанавливайся. И зрение вернётся. Умереть всегда успеешь.

Я покачала головой. Нет, я конечно не хотела умирать. Живая я смогу свидетельствовать против Трюггве и Рольфа. Даже если не буду видеть их перед собой. Это просто страх. Но этот мужчина, кем бы он ни был — прав.

Я произнесла всего одно слово:

— Спасибо.

— Повремени благодарить, — отчего-то развеселился он. Но силы покинули меня, и я снова провалилась в сон. Там, в отличие от яви, я видела прекрасно. Жаль, что во сне я смотрела, как кулак брата прилетает мне в лицо, и раз за разом ничего не могла с ним сделать.

Когда я очнулась снова, было холодно. Не так морозно, как снаружи — а мы явно были в каком-то помещении, теперь я это понимала. Но холодно. Меня била мелкая дрожь, и я обхватывала плечи руками, не зная, как ещё согреться. Есть ли здесь шкуры или хотя бы тканое полотно, чтобы укрыться?!

Звать незнакомца не хотелось. Я и так должна ему больше, чем многим. Кем бы он ни был, а долг жизни придётся отдавать. Даже если он из осёдлых, противных Орну своей мягкотелостью.

Незнакомец, правда, не казался ни мягким, ни мокроруким. В отличие от моего родного братца. Трюггве хоть хватило пороху смотреть на меня, а Рольф даже на это оказался неспособен!

Я закашлялась. И сразу услышала мужской голос:

— О, снова очнулась. Видишь меня?

Я видела только темноту. И в ней было неуютно. Страшно, если уж не врать себе. Как я поведу войска, если не могу рассмотреть собственной руки? Как… но об этом не стоит думать. Отчаяние — паршивый спутник.

— Раз молчишь, значит не видишь, — проницательно усмехнулся мужчина.

— Кто ты? — всего два несложных слова, а я снова захрипела. Чтоб Трюггве провалиться в глубины под Вратами Холле!

— Вернётся зрение — узнаешь, — ожидаемо ответил мужчина. — Можешь звать меня Волком, если тебе так будет проще, Анника.

— Узнал, значит, — кашель. Как же я устала от кашля!

— Тебя сложно не узнать. Среди воительниц ярла Хальстейна лишь одна носит волосы, горящие огнём, — заметил Волк. — И лишь одна приносит ему победу за победой. Но себе ты едва не принесла поражение, так что предлагаю выпить отвар. Иначе эта буря убьёт тебя, даже несмотря на то, что ты греешься у моего очага, а не лежишь в снегах недалеко от тропы.

Я кивнула, понадеявшись, что он смотрит на меня. Мне повезло. Волк подошёл ближе, я слышала его шаги. И снова поднёс к моим губам какую-то чашу, когда я заставила себя привстать. Напиток был травяной. Но в настое была и малина — то ли для вкуса, то ли часть лечебного сбора. Я любила малину. Правда, едва ли об этом хоть кто-то знал, кроме мамы, ушедшей за Врата.

— Ты целитель? Из осёдлых, да? — спросила больше потому, что в таком состоянии я не могла делать ничего, кроме разговоров. И глаза подводят, и тело.

— Ну уж точно не из ваших, — хохотнул Волк. — Что бы они делали в долине? Да и они бы сразу отвели тебя к отцу, не находишь? А врачевать я умею. Не так хорошо, как хотелось бы, но мне случалось не раз спасать жизни.

— Значит, я пленница, — кивнула сама себе. — Что ж, ты знаешь, что можешь получить за меня. За мной долг жизни. Кем бы ты ни был. Долг Жизни — свят.

— Как и у нас, — согласился Волк. — Долг Жизни свят. Кроме того, метель бушевать будет долго. Мы заперты в долине, пока первые снега не сойдут. А почему ты решила, что я целитель?

— Ты варишь целебные отвары, — удивилась я. — Кто же ты ещё? Только целители знают, как правильно сочетать травы, и что добавить. Я почти не кашляю.

— Это временно, — «обрадовал» меня Волк. — Кашель вернётся, хотя станет слабее. И так несколько раз, пока ты либо не выздоровеешь, либо не начнёшь кашлять кровью. Но если будешь сидеть у огня и нормально есть — скорее всего, жить будешь. Я бы больше беспокоился за твои раны. Особенно за ту, что на голове. Били так, словно хотели убить. Кто тебя так?

Я рассмеялась, снова закашлявшись, хотя слабее. Стоит ли говорить Волку? А, впрочем! Не врал он про метели. А коли так, то нет смысла врать и мне. Не успеет никому рассказать, чтоб от этого толк был.

— Брат это мой. По отцу. Они с ещё одним братом решали, как далеко меня бросить, и не надо ли вглубь долины отвезти. Я помешала. За это он добавил. Я помню только первый удар, но раз ты говоришь, я плоха — были и другие.

Говорила я равнодушно, даже презрительно, но сердце сжимали стальные тиски Великого Кузнеца Фельхарда. Сложно смириться с предательством. Даже мне.

— Были, точно были, — согласился Волк. — Но твоё вмешательство спасло тебе жизнь. Пройди они дальше от дороги, я б на тебя не наткнулся. Не пошёл бы так далеко по следу. А это вполне возможно стоило бы жизни и мне.

— Почему? — я даже замерла, не понимая. Руки дрожали, я не видела этого, но чувствовала.

— Откровенность за откровенность, — хмыкнул Волк. — Но сначала я сварю нам похлёбку, и покормлю тебя. Съешь, и не уснёшь — тогда расскажу.

Я кивнула. Что мне ещё оставалось?