Вечером того же дня, когда она передала фальшивые документы, Ян вернулся домой раньше обычного.

Тина сидела на диване в гостиной, смотрела в окно, пила вино — второе за вечер. Она не ждала его так рано. Обычно он возвращался к девяти, к десяти, иногда позже. Но сейчас часы показывали только половину восьмого, а он уже стоял в дверях, снимал куртку, вешал её в шкаф.

— Ты рано, — сказала она.

— Я всегда рано, когда хочу тебя.

Он подошёл к ней, взял бокал из рук, поставил на стол. Потом взял её за руку, поднял с дивана.

— Идём, — сказал он.

— Куда?

— В спальню.

— Зачем?

— Ты знаешь зачем.

Он не ждал ответа. Повёл её за собой — не спеша, но уверенно, как будто она была не человеком, а вещью, которую он имел право перемещать по своему желанию. Тина не сопротивлялась. Не хотела сопротивляться.

В спальне он остановился у кровати. Повернул её к себе лицом. Посмотрел в глаза — долго, тяжело, как смотрят на врага, которого решили пощадить.

— Ты сделала сегодня то, что должна была, — сказал он. — Ты передала документы. Ты не сломалась. Ты выдержала.

— Я боялась, — сказала Тина.

— Я знаю. Но ты не убежала. Ты не заплакала при Вадиме. Ты не выдала себя. Ты была сильной.

— Я была сильной, потому что знала — ты рядом.

— Я всегда рядом. Даже когда ты не видишь.

Он наклонился, поцеловал её. Нежно — впервые за долгое время. Не требовательно, не жёстко, а так, как целуют любимую женщину, когда хотят сказать то, что не могут выразить словами.

Тина ответила. Обвила руками его шею, прижалась всем телом. Она чувствовала его тепло, его запах, его дыхание. Она хотела этого. Ждала этого весь день. Всю неделю. Весь год.

— Ты хочешь меня? — спросила она.

— Хочу.

— Тогда возьми.

Он взял.

Медленно раздел её — пуговица за пуговицей, ткань за тканью. Сначала блузка — упала на пол, белая, шёлковая, та, которую он купил ей вчера. Потом бюстгальтер — он расстегнул его одной рукой, как будто делал это тысячи раз, и Тина почувствовала, как грудь освободилась от тесной ткани, как соски затвердели от прохладного воздуха. Потом джинсы — он расстегнул молнию, стянул их вместе с трусами, опустился на колени, снимая их с её ног, и Тина почувствовала, как его пальцы скользят по её бёдрам, по коленям, по икрам.

Она стояла перед ним голая. Не дрожала. Не прикрывалась. Смотрела на него сверху вниз и ждала.

Он поднял голову. Посмотрел на неё — снизу вверх, с колен. Его глаза были тёмными, почти чёрными. На лице — ни улыбки, ни жалости, только голод.

— Ты красивая, — сказал он.

— Ты уже говорил.

— Повторю. Ты красивая, Тина. И ты моя.

— Я всегда была твоей. Ты просто не знал.

Он встал, разделся сам. Быстро, без игры — снял футболку через голову, и Тина увидела его торс — широкие плечи, твёрдую грудь, мышцы живота, которые сокращались, когда он двигался. Расстегнул джинсы, стянул их вместе с боксерами. Его член был уже твёрдым, стоял почти вертикально, головка блестела в тусклом свете ночника. Тина смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается от желания.

— Ложись, — сказал он.

— На спину?

— На живот.

Она легла на живот. Простыни были прохладными — свежими, пахнущими кондиционером и чем-то нейтральным, чистым. Тина уткнулась лицом в подушку, вдохнула его запах — тот самый, от которого у неё всегда кружилась голова. Подушка пахла им — гелем для душа, кожей, табаком.

Он лёг рядом. Не сверху — рядом, на бок. Провёл рукой по её спине — от шеи до копчика, медленно, с нажимом, кончиками пальцев, как слепой, который читает книгу по Брайлю. Тина чувствовала каждую линию, каждую родинку, каждый шрам. Он знал её тело лучше, чем она сама.

— Не двигайся, — сказал он.

— Я не могу…

— Можешь. Ты умеешь ждать.

Он наклонился, поцеловал её между лопаток. Губами — мягко, почти невесомо. Потом языком — провёл влажную полосу от основания шеи до середины спины. Тина выгнулась, застонала.

— Я сказал — не двигайся.

— Ты… ты делаешь это специально.

— Конечно. Я хочу, чтобы ты сходила с ума.

Он целовал её спину — каждый позвонок, каждую впадинку между рёбрами. Спустился ниже, к пояснице. Там, где кожа особенно тонкая и чувствительная. Он втянул её в рот, пососал, оставил маленький красный след — засос. Тина вцепилась в подушку.

— Зачем ты это делаешь? — прошептала она.

— Чтобы ты помнила. Даже когда уедешь — будет след. Мой след.

Он спустился ещё ниже. Поцеловал ягодицы — сначала одну, потом вторую. Покусывал — не больно, но ощутимо. Тина сжимала простыни, кусала губы, чтобы не кричать.

— Повернись, — сказал он.

Она повернулась на спину.

Он встал на колени между её ног, раздвинул их шире. Смотрел на неё — на грудь, которая тяжело вздымалась от дыхания, на живот, который подрагивал, на лобок, покрытый тёмными кудрявыми волосами, на влажные складки между ног, которые уже блестели в тусклом свете.

— Ты влажная, — сказал он.

— Я всегда влажная, когда ты рядом.

— Даже когда боишься?

— Даже тогда.

Он наклонился, поцеловал её в губы. Глубоко, с языком, с напором. Его язык проник в её рот, встретился с её языком, сплёлся с ним. Тина застонала в поцелуй.

Он оторвался от её губ, спустился к шее. Поцеловал яремную ямку — кончиком языка, легко. Потом ключицы — сначала левую, потом правую. Потом грудь.

Его губы нашли сосок. Он взял его в рот — не сразу, сначала обвёл языком вокруг, почувствовал, как он затвердел, как Тина выгнулась навстречу. Потом втянул — сильно, почти до боли. Она застонала.

— Хорошо? — спросил он, не отрываясь.

— Да.

— Что хорошо?

— Твой рот. Твои губы. То, как ты…

Он сжал сосок зубами — не сильно, но ощутимо. Тина вскрикнула.

— Не говори. Чувствуй.

Он перешёл на второй сосок. Та же игра — язык, губы, зубы. Тина теряла голову. Она хватала ртом воздух, впивалась ногтями в его спину, оставляла красные полосы. Он не останавливался.

Одна его рука скользнула вниз — по животу, по лобку — и оказалась между её ног. Два пальца вошли внутрь легко — она была мокрой, готовой, открытой. Он двигал ими медленно, не торопясь, растягивая удовольствие. Большой палец массировал клитор — круговыми движениями, с нажимом, то ускоряясь, то замедляясь.

Тина кончила почти сразу. Волна накрыла её с головой — судорога, крик, слёзы на глазах. Она не ожидала, что так быстро. Её тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в его плечи, ноги обхватили его талию.

— Ты кончила, — сказал он.

— Да.

— Без разрешения.

— Прости.

— В следующий раз спросишь.

— Спрошу.

Он вынул пальцы, поднялся, встал на колени между её ног. Его член был твёрдым, тёмно-розовым, с блестящей головкой, из которой уже выступила прозрачная капелька. Тина смотрела на него и облизнула губы.

— Хочешь? — спросил он.

— Хочу.

— Чего?

— Хочу, чтобы ты был во мне.

— Где?

— Внутри. Глубоко.

Он приставил головку ко входу. Поводил — вверх-вниз, собирая её влагу, дразня. Тина закусила губу, чтобы не умолять.

— Попроси, — сказал он.

— Пожалуйста, войди в меня.

— Не так.

— Пожалуйста, Ян. Я хочу тебя. Я хочу чувствовать тебя внутри. Я хочу, чтобы ты заполнил меня. Пожалуйста.

Он вошёл.

Медленно. На сантиметр. Остановился. Вышел. Вошёл снова — глубже. Тина застонала.

— Не мучай меня, — прошептала она.

— Я не мучаю. Я наслаждаюсь.

Он вошёл до конца. Тина вскрикнула — от того, как растянуло, от того, как наполнило. Он замер, давая ей привыкнуть. Она чувствовала каждый миллиметр, каждый удар его пульса внутри себя.

— Двигайся, — попросила она.

— Не торопись.

— Я не могу ждать.

— Можешь. Ты будешь ждать столько, сколько я скажу.

Он начал двигаться — медленно, плавно, выходя почти полностью и снова погружаясь. Тина сходила с ума от этой медленности. Она хотела быстрее, глубже, жёстче. Но он не давал. Он контролировал каждое движение, каждый вздох, каждый стон.

— Быстрее, — попросила она.

— Нет.

— Пожалуйста.

— Скажи, кто твой хозяин.

— Ты.

— Кому ты принадлежишь?

— Тебе.

— Что ты готова сделать, чтобы я ускорился?

— Всё.

— Всё — это слишком много. Назови одно.

— Я готова забыть, что я вообще существовала до тебя.

Он ускорился. Резко, жёстко, глубоко. Тина закричала — не от боли, от облегчения. Он вбивался в неё, держа за волосы, прижимая лицом к подушке. Она царапала простыни, теряла голос, теряла себя.

— Считай, — приказал он.

— Что?

— Каждый раз, когда я вхожу. До десяти.

— Один, — выдохнула она. — Два. Три.

Он ускорился.

— Четыре. Пять. Шесть.

Она сбилась.

— Я не помню, — простонала она.

— Начни заново.

Он вышел из неё. Перевернул на живот. Приподнял бёдра — она встала на четвереньки. Вошёл сзади — резко, глубоко, без предупреждения.

— Один, — сказала она. — Два. Три. Четыре. Пять.

Он вцепился в её бёдра, пальцы надавили до синяков. Двигался жёстко, как поршень — вбиваясь в неё с каждым толчком. Она уткнулась лицом в подушку, кричала в неё, кусала ткань.

— Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять.

— Спасибо? — спросил он.

— Спасибо, — прошептала она.

— За что?

— За то, что ты взял меня. Не Арно. Не клиенты. Ты.

Он кончил. Горячо, глубоко, с рыком, от которого у Тины мурашки побежали по коже. Она чувствовала, как пульсирует внутри, как наполняет её. Кончила сама — от этого ощущения, от его веса на ней, от того, что он не вышел.

Они лежали. Тяжело дышали.

Он выдохнул ей в затылок:

— Теперь ты моя. Навсегда.

— Я всегда была твоей, — ответила она. — Ты просто не хотел замечать.

Он перекатился на спину. Лег рядом. Не обнял. Не поцеловал. Просто лежал, смотрел в потолок.

Тина повернулась на бок, положила голову ему на плечо. Провела пальцем по татуировке на его руке — женскому лицу, которое смотрело на неё из орнамента.

— Кто это? — спросила она.

— Моя мать.

— Ты говорил. Почему ты сделал её тату?

— Чтобы помнить.

— О чём?

— Что даже те, кого мы любим, могут нас предать. Она умерла. Ушла. Оставила меня.

— Я не уйду.

— Ты уже уходила.

— Я вернулась.

— Вернулась. И это только начало.

Тина закрыла глаза. Чувствовала его дыхание — ровное, спокойное. Его пульс — медленный, сильный.

— Ян.

— Мм?

— Ты меня простил?

— Нет.

— А когда простишь?

— Когда перестану видеть твоё лицо во сне.

Она улыбнулась. В темноте.

— Тогда никогда, — сказала она. — Потому что я всегда буду сниться тебе.

Он не ответил. Но его рука легла на её спину. И это было важнее любых слов.