Он вышел из спальни, оставив её одну.

Тина слышала, как затихают шаги в коридоре, как открывается дверь кабинета, как щёлкает замок. Он сказал, что будет думать. Она знала, что он не вернётся до утра.

Она ошиблась.

Он вернулся через двадцать минут.

Тина не спала. Лежала на его кровати, в его футболке, смотрела в потолок и прокручивала в голове их разговор. Каждое слово. Каждый взгляд. Каждое прикосновение, которого не было.

Дверь открылась без стука. Ян вошёл, остановился на пороге. В одной руке — стакан с виски, в другой — ремень. Тот самый, чёрный, кожаный, который он снял с брюк несколько дней назад. Свет от ночника падал на его торс, выхватывая мышцы груди, татуировку на правой руке, тени под ключицами. Он стоял неподвижно, и Тине показалось, что она смотрит на статую — красивую, опасную, высеченную из мрамора.

Она вздрогнула, но не села.

— Ты не спишь, — сказал он. Голос низкий, хриплый — то ли от виски, то ли от того, что он долго молчал.

— А ты меня разбудил? Я и так не спала.

— Я передумал.

— О чём?

— О том, чтобы оставить тебя одну.

Он поставил стакан на тумбу. Стекло звякнуло о дерево — резко, как выстрел. Подошёл к кровати. Не сел — встал рядом, сверху вниз. Смотрел на неё долго, тяжело, как смотрят на карту перед боем — изучающе, холодно, без единого намёка на нежность.

Тина чувствовала его взгляд кожей. На лице, на шее, на груди, которую прикрывала тонкая ткань футболки. Он не торопился. Он ждал. И она знала — ждать будет столько, сколько захочет.

— Встань, — сказал он.

— Командуешь?

— Привыкай.

Она встала.

Футболка упала ниже бёдер, но он всё равно видел всё. И она знала, что видит. Не прикрылась. Не отвела взгляд. Стояла перед ним — босая, растрёпанная, с его запахом на коже — и смотрела в ответ.

— Ты сказала, что согласна работать на меня, — сказал Ян.

— Сказала.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Я не дура, Ян.

— Тогда скажи.

Она выдохнула. Глубоко, как перед прыжком в воду.

— Это значит, что я больше не принадлежу себе. Я принадлежу тебе.

— И что ты получишь взамен?

— Защиту. И шанс уничтожить Арно.

— Этого мало.

— А что ещё?

— Меня. Настоящего. Без масок. Без игры. Без вранья.

Тина усмехнулась. Горько, одними уголками губ.

— Ты сам-то умеешь быть без масок?

— Умею. С тобой — умею.

— Докажи.

Он шагнул к ней. Так близко, что она почувствовала тепло его тела — горячее, сухое, как печь. Взял за подбородок двумя пальцами — не грубо, но крепко, так, чтобы не могла отвернуться. Заставил смотреть вверх.

— Смотри, — сказал он. — Я пришёл сюда, потому что не могу без тебя спать. Потому что год без тебя был дерьмом. Потому что я пробовал других — блондинок, брюнеток, рыжих — и они не ты. Потому что я злюсь на тебя за то, что ты сделала, и всё равно хочу тебя. Потому что когда ты ушла в прошлый раз, я разбил стакан о стену и не убирал осколки три дня. Потому что я ненавижу себя за то, что выгнал тебя, и ненавижу тебя за то, что ты не остановилась. Это достаточно без масок?

Тина смотрела в его глаза. Серые, почти прозрачные, с тёмными кругами под ними — он действительно не спал. В них было всё — и злость, и боль, и голод, и что-то ещё, чему она не решалась дать имя.

— Достаточно, — сказала она.

— Тогда договорились?

— Договорились.

Он бросил ремень на кровать. Кожа глухо стукнула о простыню.

— Раздевайся, — сказал он.

— Я уже голая под футболкой.

— Я хочу видеть. Снимай.

Она стянула футболку через голову. Медленно, не торопясь — чувствуя, как ткань скользит по лицу, по волосам, как воздух касается голой кожи. Бросила футболку на пол. Стояла перед ним — голая, босиком, с мокрыми глазами, но без стыда.

В комнате было прохладно. Кожа покрылась мурашками. Соски затвердели. Она не прикрывалась. Не скрещивала руки на груди. Пусть смотрит.

Ян смотрел. Долго. Не спеша. Сначала на лицо — глаза, губы, скулы. Потом опустил взгляд ниже — шея, ключицы, грудь. Задержался на сосках — маленьких, твёрдых, тёмно-розовых на бледной коже. Потом ниже — живот, плоский, с тонкой полоской светлых волос ниже пупка. Бёдра, колени, икры, пальцы ног.

Он рассматривал её так, будто видел впервые. Будто она не стояла перед ним голой год назад, будто они не спали вместе сотни раз, будто её тело не было ему знакомо до каждого изгиба.

— Ты красивая, — сказал он. Не комплимент — констатация факта.

— Ты уже говорил.

— Повторю. Ты красивая, Тина. И ты моя. С этой секунды. Пока я не скажу «хватит».

— А если я скажу «хватит» первой?

— Не скажешь.

— Почему?

— Потому что ты ждала этого год. Потому что ты вернулась. Потому что без меня ты не можешь.

— А ты без меня?

— Тоже нет. Но я хотя бы не вру себе.

Он взял её за руку. Ладонь у него была горячей, сухой, шершавой — следы от тренировок, от турников, от того, что он не пользовался кремами. Тина почувствовала контраст — его тепло и холод воздуха. Её пальцы утонули в его ладони, маленькие, тонкие, дрожащие.

Он подвёл её к кровати.

— Ложись, — сказал он.

— На спину?

— На живот. Я хочу видеть твою спину.

Она легла на живот. Простыни были прохладными — свежими, пахнущими кондиционером и чем-то нейтральным, чистым. Она уткнулась лицом в подушку, вдохнула его запах — тот самый, от которого у неё всегда кружилась голова.

Он встал на колени рядом. Она чувствовала, как прогнулся матрас под его весом. Как он наклонился — её спиной ощутила его дыхание. Горячее, ровное. Он провёл пальцем по позвоночнику — от шеи до копчика. Медленно. С нажимом.

Она выдохнула. Не смогла сдержать дрожь.

— Не двигайся, — сказал он.

Она замерла.

Он сел на неё верхом — на ягодицы, тяжело, уверенно. Она почувствовала его член — твёрдый, горячий — на своей пояснице. Он не двигался. Просто сидел, давая ей привыкнуть к своему весу, к своему теплу, к своей власти.

Потом его руки легли на её плечи. Большие пальцы — на лопатки, остальные — на рёбра. Он массировал? Нет. Он изучал. Проводил по коже, нажимал на мышцы, останавливался на шрамах — маленьких, белых, почти незаметных. Один на левом плече — остался после того, как она упала с велосипеда в двенадцать лет. Один на пояснице — от аппендицита. Он нашёл их все.

— Ты вся в шрамах, — сказал он.

— Все мы в шрамах.

— Мои — снаружи. Твои — внутри.

Он наклонился, поцеловал её между лопаток. Не губами — языком. Провёл влажную полосу от основания шеи до середины спины. Тина выгнулась, застонала.

— Лежи, — приказал он.

— Я лежу.

— Не выгибайся.

— Я не могу. Ты…

— Что я?

— Ты сводишь меня с ума.

— Это только начало.

Он слез с неё. Взял ремень. Сложил вдвое. Провёл им по её спине — холодная кожа, металлический запах пряжки. Тина вцепилась в подушку.

— Боишься? — спросил он.

— Нет.

— Врёшь.

— Немного.

— Чего?

— Что ты ударишь.

— А если ударю?

— Тогда я ударю в ответ.

Он усмехнулся. Бросил ремень на пол.

— Не сегодня, — сказал он. — Сегодня я хочу слышать твой голос, а не твои крики.

Он перевернул её на спину. Одним движением — сильным, уверенным. Она оказалась под ним. Он навис сверху — широкие плечи, твёрдая грудь, татуировка на правой руке, которая двигалась, когда он менял позу. Женское лицо, свёрнутое в орнамент, смотрело на Тину со стороны — холодно, как будто осуждало.

— Раздвинь ноги, — сказал он.

Она раздвинула.

Он встал на колени между её бёдер, развёл их ещё шире коленями. Она почувствовала, как растягиваются мышцы — приятно, до лёгкой боли. Он смотрел на неё сверху — с высоты своего роста, своей власти. Она чувствовала себя маленькой. Беззащитной. И это было именно то, чего она хотела.

— Ты влажная, — сказал он. Не спросил — сказал.

— Ты знаешь почему.

— Скажи.

— Потому что я хочу тебя.

— Как хочешь?

— Так, как ты умеешь. Жёстко. Глубоко. Без остановок.

— Ты получишь.

Он наклонился, поцеловал её в губы. Не нежно — требовательно, с языком, с напором. Она ответила. Вцепилась в его плечи, притянула ближе. Он пах виски, табаком и чем-то горьким, мужским. Она хотела вдыхать этот запах вечно.

Он оторвался от её губ, спустился к шее. Поцеловал яремную ямку — кончиком языка, легко. Потом ключицы. Потом грудь.

Его губы нашли её сосок. Он взял его в рот — не сразу, сначала обвёл языком вокруг, почувствовал, как он затвердел, как Тина выгнулась навстречу. Потом втянул — сильно, почти до боли. Она застонала.

— Хорошо? — спросил он, не отрываясь.

— Да.

— Что хорошо?

— Твой рот. Твои губы. То, как ты…

Он сжал сосок зубами — не сильно, но ощутимо. Она вскрикнула.

— Не говори. Чувствуй.

Он перешёл на второй сосок. Та же игра — язык, губы, зубы. Тина теряла голову. Она хватала ртом воздух, впивалась ногтями в его спину, оставляла красные полосы. Он не останавливался.

Одна его рука скользнула вниз — по животу, по лобку — и оказалась между её ног. Два пальца вошли внутрь легко — она была мокрой, готовой, открытой. Он двигал их медленно, не торопясь, растягивая удовольствие. Большой палец массировал клитор — круговыми движениями, с нажимом.

Тина кончила почти сразу. Волна накрыла её с головой — судорога, крик, слёзы на глазах. Она не ожидала, что так быстро. Он не дал ей опомниться — вынул пальцы, поднялся, встал на колени между её ног.

Она смотрела на его член. Твёрдый, длинный, с блестящей головкой. Капелька смазки на самом кончике. Она хотела взять его в рот, но он не позволил.

— Не сейчас, — сказал он. — Сначала я.

Он приставил головку ко входу. Поводил — вверх-вниз, собирая её влагу, дразня. Тина закусила губу.

— Войди, — попросила она.

— Пожалуйста?

— Пожалуйста, войди.

— Скажи, кто твой хозяин.

— Ты.

— Кому ты принадлежишь?

— Тебе.

— Что ты готова сделать, чтобы я вошёл?

— Всё.

— Всё — это слишком много. Назови одно.

— Я готова забыть, что я вообще существовала до тебя.

Он вошёл.

Одним движением — глубоко, до конца. Тина вскрикнула — от того, как растянуло, от того, как наполнило. Он замер, давая ей привыкнуть. Она чувствовала каждый миллиметр, каждый удар его пульса внутри себя.

— Смотри на меня, — сказал он.

Она открыла глаза. Сквозь слёзы увидела его лицо — сосредоточенное, почти злое. Он не получал удовольствие — он забирал. И она отдавала.

Он начал двигаться.

Медленно. Плавно. Выходил почти полностью — оставалась только головка — и снова погружался. Тина сходила с ума от этой медленности. Она хотела быстрее, глубже, жёстче. Но он не давал. Он контролировал каждое движение, каждый вздох, каждый стон.

— Быстрее, — попросила она.

— Нет.

— Пожалуйста.

— Я решаю.

Он ускорился сам. Когда захотел. Не по её просьбе — по своей воле. Толчки стали чаще, глубже, резче. Кровать заскрипела. Изголовье ударилось о стену. Тина не сдерживала крики — они вырывались сами, с каждым толчком, с каждым его выдохом.

Он взял её за ноги — под колени — поднял выше, изменил угол. Теперь он входил ещё глубже, доставал до того места, от которого у неё темнело в глазах.

— Считай, — приказал он.

— Что?

— Каждый раз, когда я вхожу. До десяти.

— Один, — выдохнула она. — Два. Три.

Он ускорился.

— Четыре. Пять. Шесть.

Она сбилась.

— Я не помню, — простонала она.

— Начни заново.

Он вышел из неё. Перевернул на живот. Приподнял бёдра — она встала на четвереньки. Вошёл сзади — резко, глубоко, без предупреждения.

— Один, — сказала она. — Два. Три. Четыре. Пять.

Он вцепился в её бёдра, пальцы надавили до синяков. Двигался жёстко, как поршень — вбиваясь в неё с каждым толчком. Она уткнулась лицом в подушку, кричала в неё, кусала ткань.

— Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять.

— Спасибо? — спросил он.

— Спасибо, — прошептала она.

— За что?

— За то, что ты взял меня. Не Арно. Не клиенты. Ты.

Он кончил. Горячо, глубоко, с рыком, от которого у Тины мурашки побежали по коже. Она чувствовала, как пульсирует внутри, как наполняет её. Кончила сама — от этого ощущения, от его веса на ней, от того, что он не вышел.

Они лежали. Тяжело дышали.

Он выдохнул ей в затылок:

— Договор заключён.

— Договор заключён, — повторила она.

Он перекатился на спину. Лег рядом. Не обнял. Не поцеловал. Просто лежал, смотрел в потолок.

Тина повернулась на бок, положила голову ему на плечо. Провела пальцем по татуировке на его руке — женскому лицу, которое смотрело на неё из орнамента.

— Кто это? — спросила она.

— Моя мать.

— Ты говорил. Почему ты сделал её тату?

— Чтобы помнить.

— О чём?

— Что даже те, кого мы любим, могут нас предать. Она умерла. Ушла. Оставила меня.

— Я не уйду.

— Ты уже уходила.

— Я вернулась.

— Вернулась. И это только начало.

Тина закрыла глаза. Чувствовала его дыхание — ровное, спокойное. Его пульс — медленный, сильный.

— Ян?

— Мм?

— Ты меня простил?

— Нет.

— А когда простишь?

— Когда перестану видеть твоё лицо во сне.

Он замолчал. Она не спрашивала больше.

В комнате было тихо. Только их дыхание. Только шум города за окном. Только капли воды — где-то в ванной капал кран.

Кап.

Кап.

Кап.

Тина заснула под этот звук. Впервые за год — без страха.