В доме было темно. Только луна светила в окно, серебрила пол, делала тени длинными и причудливыми. Где-то внизу, за стеной, шумело море — ритмично, успокаивающе, бесконечно.

Микеле закрыл дверь ногой. Не отпуская Виолетту, прислонил её к стене. Стена была холодной — она вздрогнула, её соски затвердели от холода — или от желания.

— Холодно, — сказала она.

— Я согрею.

Он поцеловал её. Не спеша. Губы скользнули по её губам, по щеке, по шее. Она выгнулась, подставляясь. Он чувствовал, как бьётся её пульс — быстро, сильно.

— Ты пахнешь морем, — сказал он.

— А ты — свободой.

— Это хорошо?

— Это идеально.

Он подхватил её на руки. Отнёс на кровать. Опустил на простыни. Простыни были холодными — она снова вздрогнула.

— Холодно, — повторила она.

— Сейчас согрею.

Он лёг рядом. Обнял. Прижался всем телом. Его грудь прижалась к её груди. Его бёдра — к её бёдрам. Его член — к её животу.

— Ты дрожишь, — сказал он.

— Не от холода.

— А от чего?

— От тебя.

Она повернулась к нему. Посмотрела в глаза. В лунном свете его лицо казалось чужим — не мальчиком, не мужчиной. Кем-то между. Тем, кто нашёл себя.

— Раздевайся, — сказала она.

— Ты командуешь мной?

— Сегодня — да.

— Почему?

— Потому что я хочу на тебя смотреть.

Он разделся. Не спеша. Сначала рубашка — пуговица за пуговицей. Ткань скользнула с плеч, упала на пол. Потом ремень — пряжка звякнула. Потом штаны — он стянул их вместе с трусами, остался голым.

Она смотрела. На его плечи — широкие, сильные. На его грудь — гладкую, без шрамов, с редкими волосками. На его руки — которые держали нож и пистолет, но умели быть нежными. На его член — уже твёрдый, пульсирующий, готовый.

— Ты красивый, — сказала она.

— Я урод.

— Ты красивый. Потому что ты мой.

Она села. Сняла платье. Медленно, намеренно медленно. Ткань скользнула по плечам, по груди, по бёдрам. Осталась в белье — белом, простом. Не кружевном. Не дорогом. Обычном.

— Красивое, — сказал он.

— Это не для тебя.

— Теперь — для меня.

Он снял лифчик. Одним движением. Её грудь открылась — маленькая, с тёмными сосками, которые затвердели от воздуха. Или от его взгляда.

Он провёл большими пальцами по соскам. Она вздохнула.

— Тише, — сказал он.

— Не могу.

— Можешь.

Он снял трусы. Медленно, нарочито медленно. Белая ткань скользила по бёдрам, по коленям, по икрам.

Она лежала перед ним голая. Луна освещала её кожу, делала её серебряной.

— Ты красивая, — сказал он.

— Ты говоришь это каждый день.

— И буду говорить.

— Докажи.

Он наклонился. Поцеловал её грудь. Медленно. Сначала одну, потом другую. Языком обводил сосок, губами втягивал, зубами слегка прикусывал.

Она застонала.

— Тише, — сказал он.

— Не могу.

— Можешь.

Он опустился ниже. Живот — гладкий, тёплый. Пупок — маленький, аккуратный. Бёдра — мягкие, податливые.

Она вцепилась в простыни. Пальцы побелели.

— Микеле...

— Не говори. Чувствуй.

Он раздвинул её ноги. Широко. Она была влажной — очень влажной, готовой, ждущей.

Он провёл языком по внутренней стороне бедра. Медленно. Влажно. Дразняще.

Она вздрогнула.

— Холодно? — спросил он.

— Горячо.

Он улыбнулся. Поцеловал её между ног.

Она кончила. Громко. Отчаянно. Вся дрожа.

Он не остановился.

— Ещё, — сказал он.

— Не могу.

— Можешь.

Он продолжил. Языком, губами, зубами.

Она кончила снова. Тихо. Почти беззвучно.

Он поднялся.

— Теперь я, — сказал он.

— Я твой.

Он лёг на неё сверху. Раздвинул её ноги коленом.

— Смотри на меня, — сказал он.

— Смотрю.

— Не закрывай глаза.

— Не буду.

Он вошёл в неё.

Медленно. Дюйм за дюймом.

Она вздохнула.

— Ты такая узкая, — сказал он.

— Ты такой большой.

— Это хорошо?

— Это идеально.

Он опустился до конца. Замер на секунду. Привыкал. Чувствовал, как её стенки сжимаются вокруг него — горячие, влажные, живые.

— Двигайся, — прошептала она.

— Не торопи меня.

— Я не тороплю. Я хочу чувствовать.

Он начал двигаться.

Медленно сначала. Плавно. Как будто они танцевали — медленный, чувственный танец.

Потом — быстрее. Ритмичнее. Глубоко.

Кровать скрипела. Изголовье стучало о стену.

Она вцепилась в его плечи. Ногтями. До крови.

— Быстрее, — прошептала она.

— Не могу.

— Можешь.

Он ускорился.

Она кончила. Громко. Отчаянно.

Он не остановился.

— Ещё, — потребовал он.

— Не могу.

— Можешь.

Она кончила снова.

Он — следом.

Кончил с рыком — низким, гортанным, почти звериным.

Упал на неё, тяжело дыша.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Да.

— Врёшь.

— Да. — Она обняла его. — В порядке.

Он перевернулся на спину. Она положила голову ему на плечо.

— Что теперь? — спросила она.

— Теперь — жить.

— Как?

— Вместе.

— Навсегда?

— Навсегда.

Она закрыла глаза.

И уснула.

Микеле смотрел на неё.

На её спокойное лицо.

На её губы — припухшие от поцелуев.

На её руки — которые сжимали его даже во сне.

— Моя, — прошептал он.

Она улыбнулась во сне.

Он закрыл глаза.

И заснул.