Клиника стояла на окраине Палермо, среди старых олив и заброшенных вилл. Белое здание с синими ставнями, с решётками на окнах, с запахом антисептика, который чувствовался ещё на улице. Виолетта сжимала руку Микеле так сильно, что он почувствовал, как её ногти впиваются в кожу.

— Ты можешь не заходить, — сказал он.

— Могу. Но я зайду.

— Я рядом.

— Знаю.

Она посмотрела на здание. Вдохнула. Выдохнула. Сделала шаг.

Внутри было тихо. Белые стены, белые полы, белые халаты. Медсёстры смотрели на них с любопытством — или с узнаванием. Корлеоне в Палермо знали все.

— Виолетта? — спросила медсестра.

— Да.

— Ваш отец в сто двадцать второй. Второй этаж, третья дверь справа.

— Спасибо.

— Не за что.

Они поднялись по лестнице. Микеле считал ступени. Двадцать три. Виолетта считала удары сердца. Сто двадцать два — номер палаты. Номер её отца. Номер человека, которого она хотела забыть.

Она остановилась перед дверью.

— Я не могу, — сказала она.

— Можешь.

— Нет.

— Я с тобой.

Она смотрела на дверь. На табличку с номером. На ручку — старую, медную, с потёртостями.

— Он избивал меня, — сказала она. — С детства. Каждый день. За то, что я плохо ела. За то, что громко дышала. За то, что вообще существовала.

— Я знаю.

— Он продал меня. В бордель. Когда мне было тринадцать.

— Я знаю.

— Он сказал, что я ничего не стою.

— Он ошибался.

— А если он скажет это снова?

— Тогда я убью его.

Она посмотрела на него.

— Ты не убиваешь стариков.

— Убью.

— Даже больных?

— Даже мёртвых.

Она усмехнулась. Открыла дверь.

Палата была маленькой. Окно зашторено, свет тусклый, запах лекарств и старости. На кровати лежал мужчина. Худой, лысый, с трубками в носу и капельницей в руке. Он спал — или притворялся, что спит.

Виолетта подошла к кровати. Села на стул.

— Здравствуй, папа, — сказала она.

Мужчина открыл глаза.

Они были мутными, жёлтыми, с красными прожилками. Он смотрел на неё долго, как будто не узнавал. Потом его губы дрогнули.

— Виолетта, — сказал он.

— Ты хотел меня видеть.

— Да.

— Зачем?

— Попрощаться.

— Прощай.

Она встала.

— Подожди, — сказал он.

Она остановилась.

— Я хочу попросить прощения, — сказал он.

— Не надо.

— Я знаю, что не заслужил.

— Не заслужил.

— Но я прошу.

— Нет.

Она села обратно.

— Зачем ты пришла? — спросил он.

— Не знаю.

— Врёшь.

Она посмотрела на него.

— Я пришла, чтобы ты знал: я жива, — сказала она. — Не благодаря тебе. Вопреки.

— Я знаю.

— Ты сделал мне больно.

— Знаю.

— Ты продал меня.

— Знаю.

— Ты не отец. Ты монстр.

Он смотрел на неё. Его глаза наполнились слезами.

— Я знаю, — сказал он.

— И ты просишь прощения?

— Нет. Я прошу, чтобы ты не ненавидела меня.

— Слишком поздно.

— Знаю.

Она встала.

— Я пришла, — сказала она. — Я сказала, что хотела. Я ухожу.

— Виолетта.

Она обернулась.

— Ты похожа на мать, — сказал он.

— Знаю.

— Она любила тебя.

— Недостаточно.

— Любила. Но была слабой.

— А я сильная.

— Я вижу.

Она вышла.

Не оглядываясь.

Микеле ждал в коридоре.

— Ты жива, — сказал он.

— Да.

— Ты плакала?

— Нет.

— Глаза красные.

— Это пыль.

— В больнице нет пыли.

— Значит, аллергия.

Он обнял её.

— Пойдём домой, — сказал он.

— Пойдём.

Они шли к машине. Виолетта молчала. Микеле молчал.

— Ты не спросишь, что он сказал? — сказала она.

— Не надо.

— Почему?

— Ты сама скажешь, когда будешь готова.

— А если не скажу?

— Тогда не скажешь.

Она остановилась.

— Он попросил прощения, — сказала она.

— И ты?

— Не простила.

— Хорошо.

— Но я не ненавижу его.

— Это хорошо?

— Не знаю.

Она посмотрела на небо. Солнце светило ярко.

— Поехали домой, — сказала она.

— Поехали.

Они вернулись в особняк через час.

Виолетта поднялась в комнату. Села на кровать. Смотрела в стену.

Микеле сел рядом.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Нет.

— Что ты чувствуешь?

— Пустоту.

— Это пройдёт.

— Когда?

— Не знаю.

Она взяла его за руку.

— Не уходи, — сказала она.

— Не уйду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она положила голову ему на плечо.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Я знаю.

— Ты тоже скажи.

— Я люблю тебя, Виолетта.

Они сидели так долго.

Солнце село.

В комнате стало темно.

Никто не зажигал свет.

Она не плакала.

Он не говорил.

Просто были рядом.

Они сидели в темноте уже полчаса, когда дверь тихо открылась.

— Я не помешала? — спросила Джульетта.

Она стояла на пороге, в руках — поднос с двумя чашками чая. Её лицо было спокойным, но глаза выдавали тревогу.

— Входи, — сказал Микеле.

Она вошла. Поставила поднос на тумбочку. Села на край кровати, рядом с Виолеттой.

— Джульетта, — сказала Виолетта.

— Я знаю. Не надо объяснять.

— Откуда?

— Винченцо рассказал. Всё.

Виолетта посмотрела на неё.

— Ты не осуждаешь?

— За что?

— За то, что он сделал.

— Ты не виновата в его грехах.

— Я не простила его.

— И не должна.

— Но я не ненавижу.

— Это нормально.

— Ненормально.

— Нормально. Ненависть убивает. Ты хочешь жить.

Виолетта молчала.

Джульетта взяла её за руку.

— Ты знаешь, что моя мать умерла, когда рожала меня? — спросила она.

— Да.

— Я никогда не видела её. Ни разу. Но я не ненавижу её. Она не виновата.

— А отец?

— Он виноват. Он не смог её спасти.

— Ты ненавидишь его?

— Нет.

— Почему?

— Потому что он мой отец.

— Этого недостаточно.

— Достаточно.

Они замолчали.

Микеле смотрел на них. Две женщины. Две боли. Две жизни.

— Ты сильная, — сказала Джульетта Виолетте.

— Нет.

— Да. Ты пришла. Ты сказала. Ты ушла.

— Это не сила. Это отчаяние.

— Одно и то же.

Виолетта усмехнулась.

— Ты как Микеле, — сказала она.

— Это оскорбление?

— Это комплимент.

Джульетта улыбнулась.

— Пей чай, — сказала она. — Остынет.

Виолетта взяла чашку. Отпила. Чай был горячим, сладким, с мятой.

— Вкусно, — сказала она.

— Джульетта заварила, — сказал Микеле.

— Ты умеешь заваривать чай?

— Я умею всё.

— Даже убивать?

— Даже это.

Виолетта смотрела на неё.

— Ты страшная, — сказала она.

— Я Корлеоне. Мы все страшные.

— А я?

— Ты тоже. Теперь.

Они допили чай.

Джульетта встала. Собрала чашки на поднос.

— Я пойду, — сказала она. — Вам нужно побыть одним.

— Джульетта, — сказала Виолетта.

— Да?

— Спасибо.

— Не благодари. Мы сёстры.

Она вышла.

Виолетта посмотрела на Микеле.

— Она мудрая, — сказала она.

— Она младшая.

— Это не одно и то же.

— Для неё — да.

Она положила голову ему на плечо.

— Что теперь? — спросила она.

— Теперь — жизнь.

— Какая?

— С тобой.

— Навсегда?

— Навсегда.

Она закрыла глаза.

И уснула.

Микеле смотрел на неё.

На её спокойное лицо.

На её губы — приоткрытые, влажные.

На её руки — которые сжимали его даже во сне.

Он улыбнулся.

Закрыл глаза.

И заснул.