Вечером, когда все разошлись по комнатам, Винченцо постучал в дверь Микеле.

Не три коротких и один длинный — свой обычный код. Один раз. Коротко. Требовательно. Микеле открыл. Увидел брата — без ноутбука, без бумаг, без обычной брони из информации. Один. В чёрной водолазке. С красными глазами — не спал третьи сутки.

— Войдите, — сказал Микеле.

Винченцо вошёл. Закрыл дверь. Прислонился к ней спиной.

— Что случилось? — спросил Микеле.

— Ничего.

— Тогда зачем ты пришёл?

— Поговорить.

— О чём?

— О ней.

Он кивнул на Виолетту.

Она сидела на кровати, поджав ноги, обхватив колени руками. В свете ночника её лицо казалось бледным, почти прозрачным. Она смотрела на Винченцо без страха. Без надежды. Просто смотрела.

— Что ты хочешь сказать? — спросила она.

Винченцо помолчал. Секунду. Две. Пять. Микеле знал: если брат молчит, значит, слова будут тяжёлыми.

— Я нашёл твоего отца, — сказал Винченцо.

Виолетта не вздрогнула. Не побледнела. Не заплакала. Замерла. Как будто время остановилось.

— Он мёртв, — сказала она.

— Нет. Он жив.

— Не может быть.

— Я проверил. Три раза. Отпечатки пальцев. ДНК. Фотографии. Это он.

— Где он?

— В Палермо. В клинике на окраине.

— Зачем он здесь?

— Хочет увидеть тебя.

Микеле встал. Подошёл к брату.

— Нет, — сказал он.

— Не тебе решать, — ответил Винченцо.

— Ей?

— Ей.

Виолетта смотрела на Винченцо.

— Ты уверен? — спросила она.

— Уверен.

— Он не пытался связаться со мной.

— Боялся.

— Чего?

— Что ты не захочешь его видеть.

— Правильно боялся.

— Он болен.

— Чем?

— Рак. Как у твоей матери.

Она замерла снова. Дольше. Микеле видел, как её пальцы впились в колени. Как побелели костяшки.

— Как у матери? — переспросила она.

— Да.

— Он умрёт?

— Скоро. Врачи дают месяц. Может, два.

— И он хочет, чтобы я пришла?

— Да.

— Зачем?

— Попрощаться.

Виолетта встала. Медленно, как будто каждое движение требовало усилий. Подошла к окну. Отодвинула штору.

Луна светила. Сад внизу казался серебряным. Жасмин пах. Джузеппе давно ушёл спать.

— Я не пойду, — сказала она.

— Почему?

— Он бросил меня. Продал. Забыл.

— Он знает.

— Это ничего не меняет.

— Знаю.

— Тогда зачем ты пришёл?

— Чтобы ты знала. Решать тебе.

Винченцо развернулся. Открыл дверь.

— Винченцо, — сказала Виолетта.

Он обернулся.

— Спасибо, — сказала она.

— Не благодари.

Он вышел.

Микеле подошёл к Виолетте.

Она стояла у окна, смотрела в темноту. Её плечи были напряжены. Руки сжаты в кулаки.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Нет.

— Что ты хочешь делать?

— Не знаю.

— Я рядом.

— Знаю.

Она повернулась к нему. Обняла. Так сильно, что он почувствовал, как дрожит её тело.

— Я не хочу его видеть, — сказала она.

— Не надо.

— Но если он умрёт, а я не приду...

— Что?

— Я буду жалеть.

— Тогда иди.

— Боюсь.

— Чего?

— Что увижу его и прощу.

— Это плохо?

— Он не заслужил прощения.

— Может быть. Но ты заслужила покой.

Она подняла голову. Посмотрела на него.

— Ты прав, — сказала она.

— Всегда прав.

— Не всегда.

— Сегодня — да.

Она поцеловала его. Долго. Нежно.

— Пойдём со мной, — сказала она.

— Пойдём.

— Завтра?

— Завтра.

Она кивнула.

Они легли.

Виолетта положила голову ему на плечо.

— Расскажи мне о своём отце, — сказала она.

— Зачем?

— Хочу понять, как можно прощать.

— Я не простил.

— Но ты с ним живёшь.

— Это не прощение. Это семья.

— Одно и то же?

— Нет. Прощение — это когда забываешь. Семья — когда помнишь, но остаёшься.

— А ты останешься?

— Я уже остался.

Она закрыла глаза.

И уснула.

Микеле смотрел на неё.

На её спокойное лицо.

На её губы — приоткрытые, влажные.

На её руки — которые сжимали его даже во сне.

— Завтра ты встретишься с прошлым, — прошептал он.

Она не проснулась.

Но её руки сжались крепче.

Он закрыл глаза.

И заснул.