Они вошли в комнату. Микеле закрыл дверь. Повернулся к Виолетте. Она стояла у окна, лунный свет падал на её плечи, делал кожу серебряной, волосы — чёрными, глаза — глубокими, как море.
— Иди сюда, — сказал он.
Она подошла. Остановилась в шаге.
— Ты дрожишь, — сказал он.
— Холодно.
— Врёшь.
— Да. — Она взяла его за руку. — Дрожу.
— Чего боишься?
— Что ты устал.
— Не устал.
— Докажи.
Он взял её лицо в ладони. Поцеловал. Не жёстко — мягко. Не торопясь. Её губы были тёплыми, чуть солёными — от мороженого, от моря, от неё.
Она ответила. Её пальцы вцепились в его волосы. Она впустила его язык, встретила его, сплелась с ним.
— Раздевайся, — сказал он.
— Сам.
Он расстегнул её платье. Пуговица за пуговицей. Ткань упала на пол. Она осталась в белье — чёрном, кружевном, том самом, которое купила в Милане с Джульеттой.
— Красивое, — сказал он.
— Это для тебя.
— Докажи.
Он снял лифчик. Одним движением. Её грудь открылась — маленькая, с тёмными сосками, которые затвердели от воздуха. Или от его взгляда.
Он провёл большими пальцами по соскам. Она вздохнула.
— Тише, — сказал он.
— Не могу.
— Можешь.
Он наклонился. Поцеловал её грудь. Медленно. Сначала одну, потом другую. Языком обводил сосок, губами втягивал, зубами слегка прикусывал.
Она вцепилась в его плечи. Её ноги дрожали.
— Микеле...
— Не говори. Чувствуй.
Он опустился на колени. Снял с неё трусы. Медленно, нарочито медленно. Кружево скользило по бёдрам, по коленям, по икрам.
Она стояла перед ним голая. В лунном свете. Вся — его.
— Ты красивая, — сказал он.
— Ты говоришь это каждый день.
— И буду говорить.
— Докажи.
Он раздвинул её ноги. Провёл языком по внутренней стороне бедра — медленно, влажно, дразняще. Она вздрогнула.
— Микеле...
— Тише.
Он поцеловал её между ног.
Она застонала. Громко. Отчаянно.
— Тише, — сказал он.
— Не могу.
— Можешь.
Он продолжил. Языком, губами, зубами. Медленно. Ритмично. Она вцепилась в его плечи, ногтями впилась в кожу.
Она кончила. Тихо. Почти беззвучно. Только вздох вырвался из груди.
Он поднялся.
— Теперь я, — сказал он.
— Я твой.
Он разделся. Быстро. Штаны упали на пол. Член был твёрдым, пульсирующим, готовым.
Он подхватил её на руки. Отнёс на кровать. Опустил на простыни.
— Смотри на меня, — сказал он.
— Смотрю.
— Не закрывай глаза.
— Не буду.
Он вошёл в неё.
Медленно. Дюйм за дюймом.
Она вздохнула.
— Ты такая узкая, — сказал он.
— Ты такой большой.
— Это хорошо?
— Это идеально.
Он опустился до конца. Замер на секунду. Привыкал. Чувствовал, как её стенки сжимаются вокруг него — горячие, влажные, живые.
— Двигайся, — прошептала она.
— Не торопи меня.
— Я не тороплю. Я хочу чувствовать.
Он начал двигаться.
Медленно сначала. Плавно. Как будто они танцевали — медленный, чувственный танец.
Потом — быстрее. Ритмичнее. Глубже.
Кровать скрипела. Изголовье стучало о стену.
Она вцепилась в его плечи. Ногтями. До крови.
— Быстрее, — прошептала она.
— Не могу.
— Можешь.
Он ускорился.
Она кончила. Громко. Отчаянно.
Он не остановился.
— Ещё, — потребовал он.
— Не могу.
— Можешь.
Она кончила снова.
Он — следом.
Кончил с рыком — низким, гортанным, почти звериным.
Упал на неё, тяжело дыша.
— Ты в порядке? — спросил он.
— Да.
— Врёшь.
— Да. — Она обняла его. — В порядке.
— Пойдём в душ.
— Пойдём.
Вода была горячей.
Они стояли под струями, обнявшись. Пар заволок всё вокруг.
— Ты устал? — спросила она.
— Нет.
— Врёшь.
— Да. — Он прижался щекой к её плечу. — Устал.
— От чего?
— От тебя.
— Это плохо?
— Это хорошо.
Она повернулась к нему. Поцеловала.
— Я люблю тебя, — сказала она.
— Я знаю.
— Ты тоже скажи.
— Я люблю тебя, Виолетта.
Она улыбнулась.
— Пойдём в кровать, — сказала она.
— Пойдём.
Они вышли из душа. Вытерлись. Легли.
Виолетта положила голову ему на плечо.
— Что теперь? — спросила она.
— Теперь — спи.
— Я не хочу.
— Надо.
— Почему?
— Завтра будет новый день.
— С тобой?
— С тобой.
Она закрыла глаза.
И уснула.
Микеле смотрел на неё.
На её спокойное лицо.
На её губы — припухшие от поцелуев.
На её руки — которые сжимали его даже во сне.
Он улыбнулся.
Закрыл глаза.
И заснул.