Микеле Корлеоне ненавидел слово «мальчик».

Отец называл его так. Братья — тоже. Джульетта гладила по голове и говорила: «Вырастешь — поймёшь». Он был зол. Не на них — на себя. Двадцать лет. Ни одного убийства. Ни одной женщины. Ни одного дела, за которое отец сказал бы: «Ты молодец, сын».

Он смотрел на братьев. Доменико — будущий дон. Лука — палач, от одного имени которого враги бледнеют. Винченцо — тень, стратег, убивающий словом. Антонио — врач, который держал в руках жизнь и смерть.

А он — никто.

Он крутил нож. Красиво. Бесполезно.

В детстве он думал, что нож — это игрушка. Лука дал ему первый нож, когда Микеле было десять. Сказал: «Научишься крутить — научишься убивать». Микеле научился крутить. Научился убивать — нет. Рука не поднималась. Не на людей.

На бумажные мишени — да. На деревья — да. На животных — нет. Он не мог. Что-то внутри останавливало. Что-то, что он ненавидел в себе.

— Микеле, — сказал дон за ужином. — Ты сегодня тихий.

— Думаю.

— О чём?

— О том, когда вы перестанете называть меня мальчиком.

Тишина.

Лука усмехнулся. Отложил вилку. Посмотрел на младшего брата.

— Когда докажешь, что ты мужчина.

— Как?

— Убей кого-нибудь.

— Кого?

— Найдёшь.

Дон посмотрел на Луку. В его взгляде не было одобрения. Но не было и запрета.

— Не дави, — сказал дон.

— Он сам спросил.

— Я спросил, — сказал Микеле, вставая из-за стола. — И хочу ответ.

— Тогда найди врага, — сказал Лука. — И убей.

Микеле сжал нож. Костяшки побелели.

— Найду, — сказал он.

Он вышел из-за стола. Не дождался разрешения отца. Впервые в жизни.

Джульетта смотрела ему вслед. В её глазах была тревога.

— Он найдёт, — сказала она тихо.

— Кого? — спросила Сара.

— Себя.