— Шаг вперед делать все-таки придется! — бодро заявил Том. — Я ж не думаю, что тебя прельщает роль моей няньки на веки вечные!

Его веселье сейчас не раздражало лишь потому, что Пётр понимал: у молодого диджея есть все причины радоваться жизни несмотря ни на что. Для него история на «Хангане» стала тем самым пресловутым добром, которое выживает в окружении худа.

Хотя изначально казалось, что дела его плохи… Что все уже закончилось! Он умирал от рака, не хотел жить и думал о самоубийстве, потом еще добавилось пулевое ранение, первая помощь, оказанная в чудовищных условиях. На что он вообще мог надеяться?

Однако Пётр сделал для него все, что мог, и до больницы Ханс дотянул. Ну а там, в условиях операции, медики неожиданно обнаружили, что первоначальный диагноз был поставлен ему неверно. Сложно сказать, почему так случилось. Возможно, это была случайная врачебная ошибка, которую Ханс, поддавшись депрессии, не проверил. А может, на пути успешного и знаменитого музыканта попросту попался подлый человек, который решил напугать его, намеренно обманул, «чтоб жизнь медом не казалась» — многие почему-то уверены, что знаменитости обязательно страдают звездной болезнью и нуждаются в уроке смирения. Только вот в случае Ханса это вполне могло привести к смерти, и хорошо, что все обошлось.

Когда стал известен истинный диагноз, Ханс сам попросил Петра стать его лечащим врачом, и тот предложение принял. Это было нужно им обоим, Хансу — потому что он сейчас особенно остро нуждался в человеке, которому можно доверять, Петру — потому что такая работа, напряженная, в другой стране, давала ему возможность взять паузу и обдумать все, что с ним случилось.

Если бы ему нужно было подвести под этой историей правильную книжную мораль, он бы сказал, что справедливость почти восторжествовала. Пираты получили по заслугам. Осталось еще арестовать гадких наемников — и дело с концом!

Но в его мире не было черного и белого, сохранилась только непонятная серая зона, затянутая туманом… Умом Пётр понимал, что наемники достойны осуждения, а Катя, или кто она там, и вовсе сумасшедшая. Но он не чувствовал того презрения, которое они заслуживали. Он признавал, что без них жертв среди пассажиров было бы намного больше, а пираты ушли бы безнаказанными — уходили же раньше! Пётр почувствовал невольное уважение к тому инвалиду, который изображал Калле Эрнмана. А еще… Мысли о Кате по-прежнему не были правильными.

— Ты ведь скучаешь по ней, не так ли? — хитро прищурился Том.

После очередного осмотра, подтвердившего, что Ханс почти здоров и в личном враче больше не нуждается, они решили посидеть на одной из открытых террас ближайшего к больнице ресторана. Осень в этом году приходила медленно, и, хотя между столиками уже шелестели сухие листья, принесенные ветром из ближайшего парка, а на стульях были стратегически разложены пледы, обедать на открытом воздухе все еще было можно.

— Не думаю, что стоит зацикливаться на этом, — вздохнул Пётр. — Чувства тоже бывают разрушительными.

— А я скучаю! — заявила Джессика. — И мне не стыдно сказать об этом! Мне все равно, что другие говорят о Кате. Она спасла меня, и я всегда буду верить, что она хороший человек!

Джессика нарисовалась в жизни Ханса незаметно, будто бы сама собой. Пётр даже не заметил, когда это случилось, не понял, как. Вот ее не было — а вот она здесь, развлекает пациента, тогда еще не способного встать с кровати, смеется вместе с ним. И что-то подсказывало Петру, что кореянка останется здесь, даже когда все остальные уйдут.

— Я тоже думаю, что она хороший человек, — подхватил Том. — И что по ней можно скучать.

— Ну и какой в этом смысл? — устало спросил Пётр. Настроения шутить у него не было. — Легче от этого не станет.

— Правильно, нужно не только скучать! — тут же согласилась Джессика. Она все произносила голосом шестнадцатилетней школьницы, предвкушающей самый счастливый день в своей жизни. — Нужно найти ее.

Пётр не удержался, передразнил ее:

— Потому что это будет так романтично! — И добавил спокойней: — Она преступница. Это уже не изменится.

Он не сказал им все, о чем говорил с Эрнманом, но сказал достаточно, чтобы они понимали общую картину. Это почему-то не мешало им регулярно предлагать глупости.

— А что, любить можно только хороших? — удивилась Джессика.

Она произнесла это с какой-то настолько наивной искренностью, что не получалось даже злиться на нее.

— Связываясь с такими людьми, можно потерять себя, — пояснил Пётр. — Потому что отказываться придется от многого, начиная с некоторых принципов, которые для тебя всю жизнь были важными.

— Это сложно, — кивнул Том. — Но если придется остаться в одиночестве, хотя знаешь, кто где-то есть любимый тобой человек, в чем тогда победа?

— Да ну вас к черту, — окончательно рассердился Пётр. — Малолетки недоделанные!

Он резко поднялся со своего места, и Джессика явно хотела его остановить, но Том запретил ей. Он знал Петра лучше, понимал, что в таком состоянии разумнее спор не затевать. Да и Пётр признавал, что после подобных ссор не прерывают общение с пусть и не самыми близкими, но друзьями. Просто сейчас ему нужно было подавить в себе волну гнева, связанную даже не с ними… А с чем связанную — он и думать не хотел.

Тут близкий парк оказался очень даже полезен. Старые деревья шептали мягко, успокаивающе, они будто посмеивались над сиюминутными проблемами людей. Быстро разозлились, быстро помирились — разве это стоит душевных сил? Нужно нечто большее, настоящее… Хотя если думать о таком, пугающе истинными становятся слова Тома.

Петру вообще не хотелось с этим разбираться и вспоминать «Хангану» тоже не хотелось. Куда более правильным казалось двинуться дальше, снова быть полезным, и он пытался, в чем-то даже преуспевал, но… Когда знаешь, что такое счастье, соглашаться на меньшее тяжеловато. Лучшее и правда враг хорошего.

Проблема в том, что исправить ничего нельзя, что бы там ни придумали малолетки. Это в их мире розовых пони и сияющих радуг любые проблемы решаются самим желанием решить проблемы. Но в какой-то момент приходится вырасти и признать: не все зависит от нас. Иногда даже меньше, чем хотелось бы, и остается лишь подстраиваться под новую жизнь, какой бы немилосердной она ни становилась.

Пётр прогуливался по усыпанной первыми опавшими листьями аллее, думал об этом — а потом увидел ее.

Пожалуй, он был единственным пассажиром «Ханганы», который смог бы ее узнать. Она ведь перестала быть Катей — не было больше ни запоминающихся дредов, ни загорелой кожи, ни коротких шортиков. Там, на соседней аллее, стояла девушка с куда более светлой кожей, рыжими, как пламя, волосами, облаченная в платье молочного цвета, с небрежно наброшенным на плечи пальто. Другая по внешности, по духу… И все равно она. Пётр даже не смог объяснить бы, как узнал ее, как разглядел, не присматриваясь. Может, и вовсе обознался? Но его почему-то не покидала уверенность в том, что она оказалась здесь, хотя никак не могла.

А если могла, то только с одной целью. Но поверить в это было даже сложнее, чем в то, что она пришла.

Она не звала его — и не уходила. Просто стояла там, на дальней аллее, среди зеленых деревьев с первыми желтыми листьями. А он стоял на перекрестке и не обязан был сворачивать к ней. Ему куда удобней было пойти по другим аллеям — на одной, самой светлой и просторной, хватало людей, там гуляли студенты, прохаживались молодые матери с колясками, грелись на солнце старики. Другая аллея позволяла пересечь парк максимально быстро, ее облюбовали люди в строгих костюмах, вечно спешащие куда-то. Третья аллея и вовсе пустовала. На четвертой стояла она.

Вроде как все было очевидно — большинство путей правильные, только один неправильный! Ясно, что нужно делать, а чего не делать никогда. И все равно Пётр замер на перекрестке, как последний дурак, думал о том, что правильно, как связать эти мысли с желаниями, как скоро забудется эта встреча, не нужно ли позвать полицию, что на его месте сделал бы любой из знакомых…

А потом все это стало неважным. Он наконец понял, что свое решение он знает давно — и знал с самого начала. И стоит он лишь потому, что сделать шаг вперед иногда сложно, но не сделать уже нельзя.

Тут ему бы раскаяться, разочароваться в себе — а он, не сдержавшись, улыбнулся. Он же с таким трудом спасся, едва выбрался с «Ханганы», но она позвала его обратно…

И он готов был идти.

123