— Ты ведь танкист, Николай Иванович, к тому же курсы «Выстрел» закончил, пусть и позже чем я. Преподавателем в танковом училище был, это потом политработником стал. Вот потому и скажи мне как танкист — можно провести через Августовскую пущу не то, что две танковых дивизии, хотя бы одну? Можно смотреть на красоту леса вечно, но у нас с тобой иной взгляд на вещи должен быть, вспомни притчу о Мольтке.

— Это когда он на восклицание адъютанта сказал, что зрелище горного пейзажа действительно красивое, вот только восходящее солнце будет слепить артиллеристов, а узкое дефиле помешает проходу батальонов в колоннах. Не помню дословно, но смысл вроде этот.

Член Военного Совета 3-й армии армейский комиссар 2-го ранга Бирюков усмехнулся и внимательно посмотрел на Василия Ивановича — тот стоически выдержал взгляд, пожав плечами. И оглядел величественный лес еще раз — именно в нем сгинул в прошлую войну окруженный русский корпус во время боев в начале пятнадцатого года. И что сразу бросалось любому военному в глаза — полное отсутствие нормальных дорог.

— Примерно так и было, Николай Иванович. а потому спрашиваю твое мнение — что это за гул раздавался этой ночью, весьма похожий на сосредоточение танков в глубине пущи. Интересно. Не правда ли, комиссар. Вот только можно ли атаковать танками через здешний бурелом?

— Одну или две роты провести к утру вполне возможно, но никак не дивизию. Да и невозможно ее задействовать при прорыве укрепрайона, с этим немецкая пехота вполне справится, инфантерия еще в империалистическую войну насобачилась любые позиции штурмовыми группами брать.

— Вот то-то и оно, и не танки шумели моторами, это противник тяжелую артиллерию тягачами на подготовленные позиции разводил. Вот и прикинь сам, исходя из гула, а речь шла о сотне танков, сколько там стволов за ночь выставили на подготовленных заранее позициях и боеприпасов подвезли. Думаю, немало — первая ходка с гаубицами и пушками, вторая и третья с боекомплектом, но возможно и стволы частью подтянули.

Бирюков молчал где-то минуту, внимательно рассматривая лес. За это время Василий Иванович успел наладить с ним взаимодействие, которое не сложилось в первый раз — уж слишком разные они по характеру, единственное, что сближало, так неверие в будущую войну. Теперь ситуация развернулась наоборот — оба делали все от себя зависящее, лишь бы лучше подготовиться к сокрушительному удару противника. А у комиссара боевой опыт имелся, побывал на Халхин-Голе. Но вот назначение ЧВС Дальневосточного фронта оказалось той вершиной, с которой он рухнул вниз — переведен с понижением в Белоруссию, и поставлен на армию, в одну «упряжку». Оттого и нервный, прекрасно понимает, что ошибок допускать нельзя.

— Не менее десятка дивизионов, может чуть больше. Думаю, полторы сотни тяжелых гаубиц и пушек они подвезли за ночь, плюс артполки самих дивизий, а их там три или четыре, и по флангам по одной.

— То есть четыре с половиной сотни стволов там совокупно против нас выставлено. Половина 105 мм полевых гаубиц, остальные более серьезного калибра — самые ходовые 150 мм, и, возможно еще 210 мм мортиры. Представляешь, какой удар на нас поутру обрушится.

Голос Кузнецова дрогнул — он прекрасно знал, что так оно и будет. Ведь довелось пережить это все непонятным образом — мозг выдал картинки ужасающего разгрома подчиненных ему войск, попавших под первый сокрушающий удар рано утром, когда бойцы еще толком не успели занять позиций. Строители побежали первыми, за ними оказавшиеся слабыми духом призванные на сборы, а две дивизии, растянутые на девяносто километров без малого, были потрясены мощным наступлением. Центр у Липска немцы прорвали с хода. Выдвинутые из состава 11-го мехкорпуса обе танковые дивизии были смяты — многие экипажи побросали собственные машины, а полсотни Т-26 немцы пожгли из своих противотанковых пушек. Разгром оказался страшный — к вечеру противник вышел к Гродно, пришлось оставлять город и подрывать склады со всеми их грандиозными запасами.

Но сейчас он предпринял все необходимые меры заранее, благо время имел. В укрепрайоне три узла обороны, и не два боеспособных пулеметных батальона, а все девять, которые прошлый раз толком не смогли сражаться, так как не хватило времени на подготовку. И центр усилен выдвинутой из резерва 85-й дивизией, за которой расположилась подтянутая к Гродно 33-я танковая дивизия. При этом фронт 27-й дивизии сократился почти на тридцать верст — от Граево отвели 239-й стрелковый полк, который там был не нужен по большому счету. Ведь дорого от Граево идет к Осовцу, а крепость занята уже частями 10-й армии. От нее до Липска течет Бобр, река для наступления абсолютно непригодная, с протяженной заболоченной поймой. Так что держать там полк, за спиной которого естественная непреодолимая преграда, бессмысленно. А вот уплотнить оборону дивизии крайне желательно — три дивизии на шестьдесят километров вполне приемлемо, особенно когда они засели в обороне на подготовленных позициях.

Ведь без плотного насыщения полевыми войсками ни один укрепрайон долго не продержится, хорошо обученная пехота его прорвет с ходу, проломит, как гнилой картон. Комиссар этот факт вроде осознал, и не только не мешал, стал помогать, и когда пограничники возмутились, посоветовал им не лезть не в свое дело. Но ради избегания нахлобучки пришлось выдвинуть на участок от Граево до Августова один кавалерийский полк, изъятый из состава 7-й кавдивизии, благо их там четыре по штату. Именно на эту дивизию, которую в прошлом году могли расформировать, Кузнецов возлагал особые надежды — она держала стык с левым флангом 11-й армии соседнего Северо-Западного фронта. А там дела будут крайне серьезные — разведкой отмечено наличие моторизованных соединений, а это 3-я танковая группа Гота.

— Ты думаешь, Василий Иванович, завтра начнется?

— Уверен на двести процентов, и даже больше. Сам все увидишь, но я бы предпочел оказаться неправым, и даже умереть хоть сейчас. Но это ничего не даст — хотим мы этого, не хотим, но завтра на нас навалятся всеми силами, и это будет не провокация — война!

— Да, а ведь ты знаешь гораздо больше, чем говоришь мне. Иначе бы время учений не подобрал бы заранее на субботу и воскресенье. А так позиции заняты согласно утвержденному плану, и одергивания из Минска не будет. Понимаю, но может быть, ты скажешь мне правду, не виляя⁈

— Скажу, Николай Иванович, обязательно все расскажу, но только через девятнадцать часов. Сейчас нет смысла, ты сам все должен узреть, и тогда многое будешь видеть в другом свете. Нам ведь нужно не просто удержать позиции, хотя это будет сложно, беда с другой стороны придет, и ничего сделать нельзя, ни от нас с тобой это зависит.

— Раз так, то подожду, недолго осталось.

Лицо Бирюкова словно окаменело, глаза потемнело — он с тоской посмотрел на утренний лес, освещенный ярким солнцем. Уже начало припекать — жара будет стоять все следующие несколько дней, словно сама природа не будет давать передышки. И вся эта пастораль обречена — завтра по здешним местам начнет прокатываться война со всей беспощадностью. Но есть еще время, чтобы лучше подготовиться и встретить вражеское наступление. И в эту минуту комиссар словно прочитал его мысли.

— Хорошо, Василий Иванович, раз у нас есть еще время, то нужно его с пользой использовать. До вскрытия «красных пакетов» дело дойдет в четыре часа утра, но у тебя ведь есть определенные предложения…

Эти новенькие «миги» даже не успели освоить «сталинские соколы», как самолеты попали под «раздачу»…