Летний вечер выдался тихим. Тимоша, набегавшись за день — сначала помогал отцу в кузнице, а потом гонял кур во дворе, — уснул быстро и спал теперь сладко, посапывая в кроватке за печью. В избе пахло мятой и сушёным чабрецом, которые Ульяна развесила пучками над окнами под потолком. Матвей сидел у окна, чиня упряжь, а Ульяна устроилась рядом за столом, перебирая крупу от мусора.

В доме царил уютный полумрак, создаваемый светом от нескольких свечей. Ульяна долго смотрела на профиль мужа, на то, как сосредоточенно он работает, и решилась. Она отставила миску с крупой и тихо спросила:

— Матвей... Расскажи мне о ней.

Он замер. Рука с иглой остановилась на полпути. Он медленно повернул голову и посмотрел на жену. В его серых глазах, обычно спокойных или насмешливых, сейчас плескалась целая буря: боль, сомнение, и... что-то ещё. Надежда?

— О ком? — глухо спросил он, хотя прекрасно понял, о ком речь.

— О твоей первой жене. О матери Тимоши.

Матвей долго молчал, глядя в темноту за окном. Ульяна не торопила его. Она просто ждала, чувствуя, как важно ему сейчас выговориться.

— Её звали Агафья, — наконец начал он, и голос его был тихим, словно он боялся разбудить призраков прошлого. — Она была... не такая, как ты. Совсем не такая.

Он отложил упряжь и повернулся к ней всем телом, опершись локтями о колени.

— Она была тихая. Очень тихая. Словно мышка. Говорила мало, всё больше улыбалась робко. Глаза у неё были... синие-синие, как васильки во ржи. А волосы — русые, густые.

Он замолчал, погружаясь в воспоминания.

— Я её не выбирал. Так сложилось. Сосватали нас. Она сирота была, как и ты... Вот Петровна меня и сосватала. Поиграй мол сироту. Тебе хозяйка нужна. Взял я её в дом хозяйкой. Думал: будет кому за хозяйством смотреть да избу в чистоте держать.

Ульяна слушала, затаив дыхание.

— Она старалась. Очень старалась. Но... не её это было всё. Не её. Она огня боялась в кузнице, шума боялась. Когда я молотом бил — вздрагивала вся. А я злился тогда. Думал: что за жена такая? Ни помочь, ни слово доброе сказать не умеет.

Тимошка родился. Агафья после рождения сына все больше от меня отдалялась, все больше времени с ним проводила,

Матвей тяжело вздохнул.

— А потом она заболела. Кашель начался... Сначала тихо так, покашляет и пройдёт. А потом всё хуже и хуже. Горячка её била по ночам. Я к знахарке носил, трав она каких-то давала... Не помогло.

Он сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Я ведь даже не помню, когда она в последний раз улыбнулась по-настоящему. Всё лежала да на Тимошку смотрела. А я... я работал. Думал, если денег заработаю много, лекаря из города привезу... Думал, это главное.

Он поднял на Ульяну глаза, полные давней вины.

— Не успел я. Зима была лютая... Сгорела она за месяц. Сын только-только ходить начал

Голос его сорвался на шёпот:

— Я после этого как неживой ходил. Дом есть, сын есть... А жизни нет. Пусто всё было. Серо. Я в кузнице до изнеможения работал, чтобы домой не идти. Чтобы тишины этой не слышать. Петровна с сыном помогала. Она ведь одинокая. Муж помер, детей младенцами схоронила, а больше Бог не дал.

Он замолчал надолго. В избе было слышно только потрескивание свечи да сонное бормотание маленького Тимоши.

— А потом появилась ты, — его голос снова окреп, но теперь в нём звучала не боль, а теплота. — Сначала я злился на Аграфену: зачем сироту мне навязала? Зачем мне чужое горе? А ты... ты ворвалась в мой дом как вихрь.

Он протянул руку и нежно коснулся её щеки.

— Ты не боялась ни огня в печи, ни грохота молота по ночам. Ты смеялась! Громко! Искренне! Ты Тимошу к себе прижимала так, будто он твой родной сын всегда был.

Матвей встал и прошёлся по избе, словно ему было тесно от переполнявших чувств.

— Ты вернула мне сына, Ульяна. Понимаешь? Не просто «присматривала», а «полюбила». Он с тобой ожил. Он смеётся. Он бегает. Он любит твои чудные сказки. Да и сам их люблю.

Он остановился перед ней и посмотрел сверху вниз с невыразимой нежностью:

— Ты вернула жизнь мне самому. Я раньше просто существовал. Дышал, ел, работал как вол... А сейчас я живу! Я с тобой разговариваю! Я смеюсь! Я придумываю эти твои маслобойки и ножи для резки!

Он сел перед ней на корточки и взял её руки в свои огромные ладони.

— Ты — свет в моём окне. Ты наполнила этот дом теплом и запахом свежего хлеба. Ты научила меня видеть красоту не только в раскалённом металле, но и в улыбке сына, и в твоих глазах по утрам.

Он прижался лбом к её коленям:

— Боль от потери Агафьи... она никуда не делась. Но ты... ты словно наложила целебную повязку на старую рану. И теперь я могу дышать полной грудью.

Ульяна гладила его по волосам, по сильной шее, чувствуя, как под её пальцами расслабляются сведённые напряжением мышцы.

— Я люблю тебя, Матвей Фомич, — прошептала она так тихо, что он скорее почувствовал слова губами на своей макушке, чем услышал их.

Он поднял голову и посмотрел на неё снизу вверх:

— А я тебя... больше жизни люблю, Ульяна моя ненаглядная. Ты — моё спасение. Видимо правильно тебе матушка имя дала. Ты моё истинное счастье.

Он поднялся с коленей, легко подхватил ее на руки и прижал к своей груди.

-Любить тебя хочу, сейчас и всегда- горячим шепотом обжёг ей ухо, делая шаг к широкой кровати.

*****

Лето вошло в свою самую щедрую пору. Дни стояли длинные, солнечные, наполненные гудением шмелей и запахом цветущего клевера. Лес оделся в полный зелёный наряд, а поля, ещё недавно бывшие чёрными и голыми, теперь колыхались под ветром густыми, сочными травами. Пришла пора сенокоса — самого важного и весёлого события лета.

Это была не просто работа, это был праздник. Вся деревня, от мала до велика, выходила в луга. Мужики с рассветом правили косы, отбивая их на специальных бабках до звона. Бабы и девки доставали из сундуков самые нарядные сарафаны, вплетали в косы новые ленты. Незамужние девушки красовались друг перед другом, зная, что на покосе будет много молодых парней.

В один из таких ясных, росных утр Матвей собирался в дорогу.

— Я дней на пять, — сказал он, затягивая подпругу на лошади. — Сено ждать не будет. Как подсохнет — сразу в стога метать надо.

Ульяна не спорила. Она понимала: это мужская работа, тяжёлая и спешная. Её дело — ждать дома.

Она собрала ему продукты в большую плетёную корзину. Ватрушки с творогом, печенье песочное, завернула в холстину два кирпичика свежего хлеба, добавила десяток варёных яиц, буженину, котлеты, свежие огурчики. Крынку со свежей простоквашей.

— Вот, возьми. Чтоб сыт был. Только на солнце не держи, в тень поставь. Ватрушки и котлеты съешь первыми.

Матвей кивнул, принимая корзину. Он уже сидел на телеге, огромный и сильный.

— За хозяйством смотри, себя и сына береги. Не скучайте, три дня быстро пройдет. И оглянуться не успеешь, а я уже в ворота въезжаю.

— Езжай уже, хозяин, — улыбнулась она, поправляя ему ворот рубахи. — Ждать будем.

Он наклонился, поцеловал её — крепко, по-мужски.

— Жди.

И уехал. Ульяна долго стояла у ворот, глядя вслед удаляющейся фигуре, пока та не скрылась за поворотом дороги.

Первые два дня прошли спокойно. Ульяна занималась хозяйством: доила корову, возилась в огороде с сорняками, собирала первые огурчики, на ночь рассказывала Тимке сказки. Но на третий день её начала грызть смутная тревога. Она не находила себе места. Матвей не возвращался.

Ближе к вечеру во двор зашла Петровна. Вид у неё был загадочный и немного торжественный.

— Принимай гостью! — крикнула она с порога. — С новостями!

Ульяна поставила на стол кружки с ягодным компотом.

— Садись, Петровна. Что там слышно? Как сенокос?

Петровна отхлебнула напиток, причмокнула от удовольствия и хитро прищурилась:

— А сенокос-то наш... знатно идёт! Мужики косят — загляденье! А твой-то Матвей... — она сделала паузу для пущего эффекта. — Твой-то Матвей — первый косец на деревне! Косит — как танцует! Ровно! Чисто! Ни травинки не оставит!

Ульяна улыбнулась с гордостью:

— Ну так он кузнец! Сила есть.

— Сила-то силой... — загадочно протянула Петровна. — А вот девки на него заглядываются! Особенно одна... Марфуша, дочка старосты из Залесья. Она там с подругами помогает валки переворачивать. Так она с твоего Матвея прямо глаз не сводит!

Ульяна почувствовала, как улыбка сползает с её лица. В груди неприятно кольнуло.

— Марфуша? — переспросила она как можно равнодушнее. — И что же она?

Петровна наклонилась к ней через стол и понизила голос до шёпота:

— А то! Носит ему! То квас холодный в кувшине принесёт... То пироги подсунет! «Кушай, Матвей Фомич, а то исхудаешь на работе-то!» А сама глазки строит!

Ульяна сжала кружку так, что побелели пальцы. Квас? Пирожки? Она тоже могла бы... Но она здесь. С ребёнком. А там — луга, веселье, молодые девки в ярких сарафанах...

Петровна внимательно наблюдала за сменой выражений на её лице и осталась довольна произведённым эффектом.

— Ты не дрейфь, Ульянка! — она хлопнула её по плечу тяжёлой ладонью. — Твой мужик! Хоть и красивые да молодые эти девки, да с тобой не сравнятся. Он на них и не смотрит...небось. Но... поглядеть-то можно! Красивые они, молодые...

Ульяна промолчала. Она смотрела в окно на темнеющее небо и кусала губы.

«Мой мужик», — эхом отозвались в голове слова Петровны.

Да, её. Но ревность — ядовитая змея — уже свернулась холодным клубком где-то под сердцем. Она вспомнила его поцелуй перед отъездом: «Жди».

— Я буду ждать, — тихо сказала она сама себе и выпрямила спину.

Ночью она долго не могла уснуть. Лежала рядом со спящим сыном и смотрела в потолок. В избе было тихо-тихо. И в этой тишине её страх и ревность казались оглушительно громкими.

«Он обещал вернуться через пять дней,»,— твердила она себе как заклинание.

«Он мой».