Когда Эрик Стром наконец добрался до дома, на Химмельборг опустился вечер, а сам он чувствовал себя очень усталым, старым и больным. Ему казалось, что вся его одежда – да что там одежда, кожа – пропахла зелёным содержимым капсулы и медицинскими запахами снадобий кропарей.
Но сильнее этих запахов был другой – железистый, сладковатый.
Запах крови.
Он толкнул незапертую дверь и увидел, что в очаге жарко пылает огонь, а стол накрыт к ужину – на большом блюде лежали овощи, сыр и хлеб, на блюде поменьше – жареное мясо.
– Я поставлю чайник. – Хальсон неслышно появилась из тёмного угла дивана, откладывая в сторону книгу.
– Не надо. Давай снисс – он там, на полке…
– Сейчас. – Кажется, она собиралась поспорить или переспросить, но вовремя увидела его лицо. На стол явились кувшинчик и стакан, а следом ещё один. – Что-то случилось?
– Садись. Нам надо поговорить.
Она послушно села напротив. Вид у неё был усталый, как будто всё это время она была с ним сначала в центре, а потом в больнице и у Совета.
– Ты знаешь, о чём я хочу поговорить, так ведь?
Она кивнула.
– О том, про что спрашивал господин Олке.
– Да… Но не только. Сегодня днём погибла Миссе Луми, – он сказал это вот так сразу, потому что знал: к такой новости бесполезно пытаться подготовить.
Хальсон не расплакалась, не закричала – только побледнела, и её глаза, и до того блестящие, заблестели ещё сильней.
– Что?.. – она осеклась, глубоко вздохнула. – Как это случилось? На охоте?
– Нет. До охоты дело не дошло. Я сейчас всё расскажу, но сперва… – Она не дала ему закончить и торопливо наполнила стаканы до половины. Руки её не дрожали, и ни капли не пролилось.
Принимая стакан из её рук, Эрик Стром вымученно усмехнулся:
– Я дурно на тебя влияю.
– Нет, – тихо отозвалась она. – Не вы.
Молча, не чокаясь, они выпили – снисс обжёг горло, лязгнули зубы о стакан – и Эрик стал рассказывать. Он рассказал всё, даже то, о чём, возможно, не стоило… Но ему хотелось очиститься, смыть с себя этот день, хоть немного, хоть на половину, разделив с кем-то случившееся. Заново он блуждал в коридорах центра и больницы, заново сжимал хрупкие ледяные пальцы и вдыхал терпкий аромат эликсиров, которые без толку пытались разогнать кровь по остывающим сосудам.
– Они смогли понять, в чём было дело? – Иде Хальсон пытливо всматривалась в глубину стакана, словно ища там ответ. – Ведь она всегда сносила всё так… Идеально. С усвоением у неё всё было лучше, чем у меня… Лучше, чем у всех в Гнезде, мне кажется. Я… Я даже завидовала ей, когда… – Теперь одна-единственная слеза скатилась по её щеке и пропала. Она свирепо моргнула, запрокинула голову.
– Зависть – глупое чувство, – пробормотал Стром, заново наполняя свой стакан. – Никогда не завидуй никому из нас. И радуйся, что не можешь узнать, какие дьяволы владеют чужим сердцем. Но, Хальсон… Не думаю, что она бы на тебя обиделась.
– Я знаю. – Она отставила стакан и сжала виски с такой силой, будто мечтала раздавить собственную голову и выпустить на волю бьющиеся в ней мысли. – Она ведь этого не хотела… С самого начала… Думаю, она бы с радостью поменялась со мной, с Ульмом… А лучше с кем угодно в Ильморе, лишь бы не приезжать сюда. Ей и не нужно было приезжать сюда. Эрик, – впервые она вдруг назвала его «Эриком», и имя скользнуло с её губ так легко и естественно, что она, кажется, и не заметила, – ведь она чувствовала, она как будто чувствовала, что не выживет здесь. И, Мир и Душа, её мама… Кто сообщит ей? Ведь Миссе, Миссе у неё была одна…
– Я напишу ей, – хмуро сказал Стром, хотя меньше всего на свете ему хотелось писать женщине, чью дочь он – пусть от лица всех препараторов – обещал хранить и защищать. – Не беспокойся об этом.
– Нет, нет, – Хальсон вдруг замотала головой, будто в лихорадке. – Нельзя узнавать такое от чужого… Нельзя. Я сама напишу. Я придумаю, как написать, только… Скажите, что с ней случилось?
– Говори мне «ты», – сказал он, подливая снисса им обоим. – Ведь теперь у нас есть общий покойник.
– Значит, так братаются с препаратором? – спросила она с непонятным выражением, но он покачал головой.
– Нет. Так становятся препаратором, Иде.
Некоторое время они молчали, слушая ветер за окном, а потом она снова заговорила.
– Скажи мне. Пожалуйста… Я должна знать. И её мама тоже.
– Про её маму я вовсе не так уверен, – неохотно пробормотал он. – Но, раз ты будешь писать ей, решать тебе. Миссе Луми была беременна.
Хальсон побледнела ещё сильнее – теперь была белой, как снег, как Стужа – только ярче созвездий всё разгорались чудесные чёрные глаза.
– Она не заявляла о своём состоянии ни на одном из регулярных осмотров… Само собой. Ни один кропарь не оставил бы это вот так. Вам должны были говорить об этом с самого начала…
– Нам говорили. И не раз. Миссе не могла не знать…
– Само собой. Она знала. Знала и решила рискнуть. – Он прикрыл глаза и увидел другую, так же рискнувшую. – Порою такое случается. Но, как я уже говорил… Это игра. Без победителей. Тело женщины почти никогда не справляется и с ребёнком, и с усвоением. Если бы Миссе не продолжала выходы в Стужу, переставала использовать эликсиры, возможно…
– Но если бы она попросила об этом, – медленно произнесла Хальсон, – они бы заставили её избавиться от ребёнка. Разве не так?
– Так. Сэл предлагала однажды показывать девушкам-рекрутам заспиртованных младенцев, появившихся на свет в результате такого риска. Мало кто решается… И всё же – то здесь, то там – по паре раз в год… Такое случается.
Кажется, это он уже говорил.
Как будто от повторения получится хоть немного придать оттенок обыденности ужасу, ужасу без конца, внутри которого он сам – все они – жили из года в год, притворяясь, что никакого ужаса не существует, и что он – такой же прирученный любимец, как и сама Стужа… Белая, ручная болонка владетелей с льдистыми, злыми глазами, в глубине которых таится мрак.
– Заспиртованные младенцы, – повторила Хальсон. Лицо её слегка позеленело, и он испугался, что её сейчас стошнит. – И что же… Вы поддержали эту идею?
– Нет, – тихо сказал он. – Я не поддержал эту идею.
– Никто не должен заставлять женщину принимать такое решение, никто! – твёрдо сказала она с горячностью, которой он от неё не ждал.
– Так же, как заставлять людей менять свои тела, потихоньку убивая себя каждый день ради общего блага, – сказал он. – Можно сколько угодно говорить о том, что иначе Стужа поглотила всех нас, или что не будь её, наш континент, как и другие, утонул бы в бесчисленных войнах за дравт и препараты… Менее чудовищным это не становится, так ведь? Кстати, Хальсон, ты никогда не задумывалась над тем, существовали бы снитиры и дравт, не стань Стужи? Но всё это неважно. В этом не виноваты ни ты, ни я, ни даже Химмельны. Всё это случилось давным-давно… Разве что души в Стуже ещё помнят правых и виноватых. Так устроен наш мир.
– Но тебе ведь не нравится, как он устроен? – она говорила тихо, но уверенно, и Эрик Стром понял: пока он раздумывал, заводить ли с ней этот разговор, она готовилась к нему. Возможно, уже давно.
– Прежде, чем мы двинемся дальше, – сказал он, – я хочу предложить тебе кое-что. Я думал об этом сегодня ещё до того, что случилось с Луми, а теперь… В общем, неважно. Вот моё предложение. Ты перестанешь быть моей охотницей. Я передам тебя кому-то другому – хорошему ястребу, или, если пожелаешь, предложу тебя в группу коллективных охот. Вряд ли тебе дадут там засидеться… Но будет время осмотреться и решить, с кем дальше ты хотела бы работать. Кроме того… Я помогу тебе перевезти сестёр сюда, в Химмельборг.
Она не вздрогнула – только раздулись тонкие ноздри, задрожали губы. Глаза остались спокойны.
– Я не обещаю, что это произойдёт в ближайшие недели. Возможно, потребуется несколько месяцев. Даже для меня обойти правила в этом месте – непростая задача. Но это произойдёт быстрее, чем могло бы – за это я тебе ручаюсь. Взамен я прошу тебя об одном: забудь об истории Олке, о своих догадках… Зная тебя, предположу, что у тебя уже есть догадки, не так ли? По возможности… Забудь обо мне совсем, Иде.
– Почему ты просишь меня об этом? – спросила она, помолчав. Она запнулась на «ты» – ей было трудно привыкнуть. – Я не понимаю. Кроме того… Отказ от охотницы, обход правил. Всё это ударит по твоей репутации. Разве нет?
– Плевать. Я разберусь с этим. Я – безнадёжный идиот, Хальсон, и не учусь на собственных ошибках. Я позволил тебе – нам – слишком сблизиться, и это становится проблемой… Не потому, что ты начала подозревать о чём-то, во что влезать не следует. – Он ненавидел себя за то, что даже теперь продолжал наблюдать за ней, с холодной головой отмечая сомнение в глазах, дрожь пальцев на колене, закушенную губу.
Иде Хальсон была хорошим игроком, а хороший игрок отличается от плохого прежде всего тем, что владеет собой. В этом – а не в мастерстве – зачастую заключается залог успеха.
Но она была очень молода. Эрик Стром играл – и наблюдал за игроками – куда дольше.
– А почему?
– Ты знаешь. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. И ещё меньше я хотел бы, чтобы что-то случилось помимо твоей воли, просто потому, что ты оказалась не в том месте не в то время…
– «Не в том месте» значит рядом с тобой?
– Пожалуй, что так. – Эрик Стром и сам уже не знал точно, говорит он искренне или играет, проверяет её – или надеется, что она пройдёт проверку.
Ни с того ни сего он вновь вспомнил чёрную ревку. Её внимательный взгляд, длинные клыки, лежащие на нижней губе, шерсть, серебрящуюся в мерцании Стужи.
Маленькая, прекрасная и смертоносная.
– Нет.
– Прости? – он ощутил совершенно неприличное ликование – но внешне оставался невозмутим.
– Нет. Я не принимаю это предложение.
Он приподнял брови:
– Почему же?
Иде Хальсон выпрямилась, глядя ему в глаза, и вдруг Строму стало неуютно – как будто на самом деле это она проверяла его.
– Потому что я знаю, что то, что ты ищешь… Ты ищешь, чтобы изменить то, как он… Как наш мир устроен. Полагаю, это не имеет никакого отношения к тому, что искал Олке. Кое-что я знаю… Узнала случайно. Мне просто повезло. Кое о чём догадалась… Так или иначе, я не хочу подробностей. – Она посмотрела на него в упор, и, будь он куда моложе, этот взгляд разбил бы ему сердце. – Я верю тебе. Во всём. Всё это время я была рядом, я наблюдала, и… Я знаю: ты сделаешь всё ради того, чтобы помочь. Помочь таким, как Ласси и Ада, как Миссе… Помочь нам всем. Я не жду, что ты сразу расскажешь мне всё, но… Я готова идти за тобой с открытыми глазами. И если что-то случится со мной – это будет не потому, что я оказалась не в том месте не в то время. Это будет потому, что я оказалась ровно там, где хотела быть.
– Я думал, для тебя нет ничего важнее сестёр, семьи… Это больше не так?
Она пожала плечами, заметно расслабленная – радовалась, что главное было сказано.
– Это всегда было и останется так. Но, пожив здесь, в самом сердце этого мира… Я поняла, что не смогу защитить их, пока он так плох, жесток, нестабилен. Я не знаю, как… Но ведь ты знаешь? – она спросила об этом жадно, почти требовательно, и он успел подумать, что зря, зря ввязался в неё, Иде Хальсон… А потом подвинул к ней забытое на столе поле для тавлов. Под её внимательным взглядом он поставил на поля охотника и ястреба – каждого на положенное ему место.
– Смотри. Ястреб и охотник связаны, но расположены каждый на своём поле, так?
Она кивнула.
– Сделай так, чтобы они встретились. Чтобы стояли на одном поле и могли сразиться с противником плечом к плечу.
Она нахмурилась – всего на мгновение:
– Это невозможно. Противоречит правилам.
– Верно. У каждой игры есть правила. Как бы хорошо мы ни играли, рано или поздно натолкнёмся на непреодолимое препятствие. Но что если… – он резко сложил поля, как птичьи крылья. Ястреб и охотник скатились в сгиб, встретившись с глухим лаковым стуком.
– Вы действительно ищете его, – тихо сказала Хальсон, и он вздрогнул. – Сердце Стужи. Способ сложить поля… Изменить правила.
Стром аккуратно расправил доску. Что ж, тем лучше.
– Давно ты догадалась?
– Вчера. То есть… Я начала догадываться раньше, что-то вертелось в голове. Но вчера ночью поняла окончательно.
– Ты подслушивала. – Он не спрашивал, но она кивнула.
– Это вышло не нарочно. Но я бы так… Вот. – Она встала, порылась в стопке книг и положила на стол ту самую тетрадь с каракулями. – Мой друг… Тот, о котором я рассказывала. Он вёл дневник. Я не разобралась до конца, но мне кажется… – Хальсон запнулась, – что Стужа… Говорила с ним. Я понимаю, звучит странно, ведь он был только ребёнком… Но он всё время пишет о каких-то координатах. В его записях повторяется знак, – она открыла тетрадь в середине, и Стром увидел его – круг, разбитый молнией. – И такой же знак…
– Ты рылась в моих вещах?
– Это вышло…
– Не нарочно, я понял. Многовато «не нарочно», не находишь? – Но он не злился. Отчего-то вместо этого он почувствовал облегчение.
– Она и с тобой говорит, так? Стужа.
– Надеюсь, ты ни с кем об этом не говорила? Не хотелось бы, чтобы мою охотницу сочли умалишённой.
– Я ни с кем об этом не говорила. И не стану – даже если ты велишь мне уйти.
– Но ты уходить не хочешь.
– Да. Не хочу. Я думаю, мы могли бы помочь друг другу… Дневник Гасси – и ты. Разве это может быть простым совпадением? Я думаю… Мы могли бы найти его вместе.
– Это может быть опасно. Ты это понимаешь? Олке – и проблемы с его отделом – детский лепет по сравнению с тем, с чем мы можем столкнуться там… Если действительно его найдём. Раз тебе известна легенда о Сердце… Ты знаешь и о том, кто его охраняет.
– Дьяволы, – прошептала она. – Но мне всегда казалось, что это метафора.
– Только если и Сердце – метафора.
– Олке тоже знает? Или догадывается?
Эрик хмыкнул:
– Вот уж нет. Олке расследует дело о контрабанде – и ничего больше его не заботит.
– Контрабанда… Связана с Сердцем Стужи?
– Сердце Стужи всё ещё может оказаться легендой. И если это так – что ж, оно – не единственный способ изменить правила игры, который я рассматриваю… Но ты обещала не интересоваться подробностями. И если ты действительно хочешь остаться со мной, Хальсон… Ты должна поклясться, что не будешь пытаться забегать вперёд, выяснять что-то, что я пока не готов тебе рассказать. Если узнаю хоть об одной такой попытке – нашему уговору конец.
– Уговору, – повторила она, и её голос наконец дрогнул. – Значит, ты разрешишь мне остаться? И искать вместе с тобой?
– Ты не выдала меня Олке, чтобы доказать, что я могу тебе доверять – или потому что я могу тебе доверять?
– А разве есть разница?
Он улыбнулся.
– Конечно. И ты это прекрасно понимаешь – значит незачем было и спрашивать. Это ещё одно моё условие. Не играй со мной в игры, Иде.
– Кроме тавлов, – быстро добавила она, и он не выдержал – рассмеялся.
– Да. Кроме тавлов.
Возможно, он только что совершил ошибку – и приблизил своё падение, которое временами – особенно часто во снах о чёрной и белой Стуже – виделось ему неизбежным – и тогда он просыпался, тяжело дыша, в холодном поту.
А возможно, на сей раз ему и вправду удалось обзавестись союзницей.
Союзницей – и очередной ниточкой, ведущей его к Сердцу, если слова Хальсон о дневнике хоть наполовину – правда… И если их встреча и вправду не была совпадением, как и исчезновение чёрной ревки – с появлением Иде Хальсон.
Сейчас – глядя на неё, улыбающуюся ему так счастливо, будто никакого будущего лучше, чем последовать за ним прямиком в пасть смерти, Иде Хальсон и вообразить себе не могла – он очень хотел верить во второе.
– Я всё равно помогу тебе с сёстрами. Помог бы, независимо от твоего решения. Хватит с Ильмора смертей.
– Я знала. – Она улыбнулась криво, отчаянно, и он понял, чего до сих пор стоила ей показная невозмутимость. – Но всё равно не хотела надеяться. Эрик… Спасибо.
Она коснулась его ладони. Он сжал её пальцы в ответ и позволил себе посидеть так совсем немного, прежде чем их руки разомкнулись.