Шестой месяц 724 г. от начала Стужи

Накануне дня, который навсегда изменил мою жизнь, случилось ещё кое-что – и случилось, когда, после очередной охоты, я гостила у Строма.

Я никогда бы не позволила себе шарить в вещах ястреба нарочно – и не удивилась бы, если бы он нашёл способ следить за мной даже без вездесущих глаз-наблюдателей, которых на стенах его дома не было… Во всяком случае, мне не удалось их обнаружить.

Но, бывая у кого-то дома, замечаешь больше, чем собираешься, даже если не планируешь глазеть по сторонам. Неосторожное слово там, забытый бокал тут, слой пыли на корешке одной книги, следы пальцев на другой – малозначимые детали, из которых складывается человеческая жизнь.

Время от времени, замечая подобное, я не успевала отвести взгляд – и справиться с любопытством. Мы уже долго служили вместе – во всяком случае, мне казалось, что прошла едва ли не вечность… Но я слишком мало знала о том, что за человек Эрик Стром.

Я не стала бы лезть в его тайны из желания выгадать что-то впоследствии – но любопытство – куда более могучая сила, чем выгода.

Однажды вечером, когда Эрик Стром пригласил меня зайти к нему после охоты – как всегда посередине недели – его отвлёк от меня посетитель. Седоволосый мужчина, который, заметив меня, не стал переступать порог.

Вполголоса они переговорили о чём-то на пороге, а потом Эрик Стром сказал мне:

– Я ненадолго, Хальсон, ладно? Посиди здесь, налей себе чая или снисса. Я вернусь через полчаса.

Но его не было почти полтора. Поначалу я честно сидела на диване, изо всех сил борясь с желанием пройтись по дому – но в конце концов, не выдержала.

На первом этаже стояли три книжных шкафа – и мне давно хотелось поподробнее познакомиться с их содержимым.

Теперь я подошла к ним, то и дело бросая взгляды на дверь, и изучила корешки.

Библиотека здесь была едва ли не такая же богатая, как у госпожи Торре, но вот набор книг был другим. Меньше художественных книг – хотя сборник пьес «Принц-ястреб и другие сочинения», «Собрание кьертанских легенд», «Похождения охотника» Гарота и «Дорога на Рагадку» Ассели стояли на видном месте.

Были и некоторые другие, названия которых я не слышала. «Уснувшая королева», «Ускользнувшая красота», «Воспоминания о берегах Авденалии»… Не удержавшись, я открыла одну из книг – это оказался сборник стихов. Судя по состоянию страниц, его часто читали.

Я захлопнула книгу – мне показалась, что ручка двери повернулась. Но, видимо, это был только ветер.

Всё равно читать стихи мне расхотелось – я аккуратно пристроила книгу на место.

На соседних полках обнаружились большие коллекции биографий – тут были истории владетелей и их советников, богатейших диннов и знаменитых ястребов, учёных и инженеров… Исторические труды, монографии, сборники статей по экономике, государственному устройству, истории Рамаша, Вуан-Фо, Авденалии… Папки с географическими картами и картами звёздного неба, труды философов. Были здесь даже книги, посвящённые магии – настоящей магии, родившейся на землях парящего архипелага, и той, что пытались пробудить к жизни где-то ещё, в том числе в самой Кьертании – и чьё существование ещё предстояло доказать.

Эрик Стром обладал широким кругом интересов.

Я полистала ещё несколько книг, зачиталась биографией Арделы Химмельн – бабушки нынешней владетельницы, на склоне лет сумевшей завладеть верхним троном, но успевшей всего за три года своего правления многое изменить во внешней политике Кьертании… Именно ей мы были обязаны существенным усовершенствованием коварной системы экспорта препаратов, приходивших без поддержки Кьертании в негодность в течение в лучшем случае года. Протезов лучше, чем созданные из нейтрализованных препаратов, не сумели придумать даже в высокотехнологичном Рамаше или напоённом магией Вуа-Фо – и это ставило в зависимость от Кьертании многих состоятельных людей по всему миру.

Выдержки из переписки владетельницы с госпожой Го так увлекли меня, что я потеряла счёт времени – а потом ручка повернулась. Я запаниковала – книга дрогнула, и из развернувшихся страниц выпал листок, исчерченный знаками и стрелками.

Я успела сунуть листок в книгу наугад и быстро поставить её на полку – а потом упасть на диван напротив очага. Но один из знаков – круг, разделённый пополам росчерком молнии – я успела заметить. Он вспыхнул на бумаге – и в памяти – как огонь в темноте.

Стром даже не смотрел – вешал плащ на вешалку у двери.

– Извини, я думал, что освобожусь быстрее. Тебе, наверное, уже пора? Или хочешь доиграть партию? Я не убирал фигуры.

Все время, что мы пили чай, доигрывали партию – я проиграла – и по дороге к Гнезду я думала только о знаке. Как и почему он мог очутиться и на страницах дневника Гасси – и в записях моего ястреба? И что это могло значить?

Я думала об этом снова и снова – и не находила ответа… Я думала об этом и в Гнезде, на своей узкой кровати – до того, как наконец провалиться в сон.

* * *

Я проснулась от стука – рывком, как из воды выныривая. Это был странный, неправильный стук, ничуть не похожий на сухой и точный, в дверь.

Тюк. Тюк. Как будто птица клюет стекло… Стекло.

Ещё один камушек ударил в окно, и я рывком села на постели. Босиком подбежала к окну – и увидела Унельма, стоявшего внизу со своей обычной нагловатой улыбочкой.

Кипя от злости, я накинула халат, сунула ноги в сапоги и, запахиваясь на ходу, побежала вниз по лестнице. Гнездо ещё спало.

В саду было по-утреннему прохладно, и я пожалела, что не надела что-то поверх халата – кроме того, вид у меня был не слишком угрожающий, а я надеялась заставить Ульма пожалеть о том, что он меня разбудил.

Он уже ждал на одной из садовых скамеек. В руках – замасленный пакет, рядом – бутылка из неостывающего стекла.

– Привет! – он махнул рукой приглашающе, словно это я пришла к нему домой. – Я принес кофе и завтрак. Ты ведь, я помню, любишь булки с рыбой?

– Уж точно не на завтрак, – буркнула я, садясь рядом, но запах кофе, к которому пристрастил меня Стром, волей-неволей заставил смягчиться. – Зачем тебя принесло сюда? Ты совсем ума лишился? Ворваться вот так… Ты мог всех перебудить.

– Но не перебудил же, – он налил немного кофе в крышечку и протянул мне. – Прошу, угощайся. Как ты, наверно, уже поняла, у меня неотложное дело… Но я ж не зверь, не стану утомлять тебя до завтрака.

– Большое спасибо. – Я постаралась вложить в это «спасибо» всю свою саркастичность, но кофе приняла и стала пить маленькими обжигающими глотками. – Ладно… Давай свои булки.

Некоторое время мы молча жевали, глядя на то, как просыпается сад – звенят поливальные фонтанчики, дрожат на тонких стеблях листья, готовые сорваться вниз от малейшего ветерка.

– Хорошая погодка, – сказал Унельм. – После ильморской зимы она была бы ещё приятнее, да?

– Не то, чтобы отсутствие зимы меня сильно печалило. – Но я поймала себя на том, что кривлю душой.

Я скучала по чёрным, изломанным ветвям деревьев в лесу за Ильмором, по огонькам ягод во мху, по ледяному озеру, в которое мы ныряли на спор, по белизне снега за окном, хрусту наста под ногами, лёгкой, танцующей вьюге, льду… Честному, настоящему – не то, что в Стуже. Я скучала даже по холоду, пощипывающему пальцы и нос утром, когда я будила сестёр, а их мягкие, пахнувшие молоком затылки казались единственным средоточием тепла на целом свете.

Я вспомнила, что в кармане у меня лежит нераспечатанное письмо от них, полученное накануне на почте. Вчера я вернулась в Гнездо такой усталой, что еле хватило сил умыться перед сном. Удачная охота – мы со Стромом добыли двоих эвеньев – а потом ужин в том самом ресторане, где мы когда-то, кажется, жизнь назад, ели оленину. Мы засиделись допоздна – Стром сперва долго разбирал мои охотничьи ошибки, а потом рассказывал о предстоящем нам Летнем бале, первом мероприятии при дворе, в котором я, как его охотница, обязана была принять участие.

Сперва мне казалось, что это ничего – уж точно не так страшно, как выходить в Стужу – но через полчаса Стромовых объяснений, кто там есть кто, и с кем как себя стоит вести, чтобы не попасть впросак, я начала в этом сомневаться. Но я прекрасно понимала, что от этого бала зависело многое – именно там заводились полезные знакомства, налаживались связи – поэтому долго и подробно расспрашивала Строма, кое-что записывая, и мы досидели до последних огней.

– Сорта? Ты как, ещё здесь? – Унельм смотрел на меня насмешливо. – Что, замечталась об утреннем ильморском холодке?

Минус друзей детства: даже если сейчас вы далеки друг от друга настолько, насколько можно, они всё ещё знают тебя, как облупленного.

– Ты ведь пришёл зачем-то, да? Мне не хотелось бы тебя задерживать. Пожалуйста, говори поскорее… И, может, я ещё успею поспать перед службой. – Стром всегда узнавал, когда я не выспалась, и в этот раз узнает, если наш с Ульмом разговор затянется. – Что на этот раз тебе нужно? Решить ещё пару задачек?

Унельм дёрнулся, и я ощутила слабое удовлетворение от того, что знаю, как его уязвить.

– Нет. На самом деле, на этот раз это я пришёл помочь тебе.

– Вот как? Очень мило с твоей стороны, но мне помощь не нужна.

– А я думаю, что нужна. – Унельм достал из кармана потрёпанную колоду карт и принялся тасовать их, перекидывать с ладони на ладонь. – Речь идёт о твоём друге. Ему нужна помощь – значит, и тебе, так?

– Моему другу? – Загадочность Унельма начинала меня бесить, но я старалась держать себя в руках. В конце концов, для разнообразия, он и вправду мог рассказать мне что-то полезное.

– Эрику Строму. Он ведь твой друг?

– Он – мой ястреб. А что с ним?

Дурное предчувствие. Вряд ли Унельм пришёл сюда просто так, да ещё в такую рань. Он и в школу-то вечно опаздывал.

– Начну с начала…

– О нет. Только не это.

Унельм закатил глаза, и карты в его руках затрепетали:

– Да брось ты, Сорта. Тебе уже интересно, так что нечего выпендриваться. В общем… Помнишь, как мы с тобой встретились в Парящем порту несколько месяцев назад? Я упоминал, что был там по делу. – И Унельм рассказал мне о том, как проходил испытание, данное ему господином Олке, как провернул хитрость со знакомым парителем, как нашёл контрабандистов и заслужил право стать одним из детективов по делам препараторов. На подробности, несмотря на мои мольбы, он не скупился, но в конце концов мне стало действительно интересно слушать, и я не перебивала. Кто знает, зачем это могло бы мне пригодиться?

– Всё это очень интересно, – сказала я, когда он закончил, – и я поздравляю… Тебе повезло со службой. – Я и вправду так считала. Для уровня усвоения Унельма вряд ли можно было бы придумать работу лучше. – Но… Напомни, как всё это связано со Стромом?

– Приятно видеть, как ты стараешься быть милой, – хмыкнул Унельм. – Такие старания должны быть вознаграждены. Ты, наверное, помнишь, что я рассказывал про тот склад? Там нашлась куча препаратов, которые они собирались переправить за границу…

«Куча препаратов» – частей снитиров, не живых, не мёртвых. За каждым – жертва препараторов, их кровь, боль и страх… Потому что теперь-то я наверняка знала, что ни один препаратор не изжил в себе страх до конца. Ни один – разве что Стром, да, может, ещё кто-то из Десяти.

– Помню.

– Так вот… Угадай, что там нашли? Дам тебе три попытки.

– Избавь меня от игр. – Я уже знала.

Теперь мне казалось, что я знала с того момента, как я увидела Ульма, стоявшего под окном Гнезда. Казалось, что с того момента я знала: быть беде.

– Хорошо, – Унельм пожал пожал плечами. – Рог орма. Синий?

– Зелёный.

– Зелёный.

Некоторое время мы сидели молча, а потом Унельм снова заговорил – я знала, что так будет.

– В Парящем порту ты рассказывала, что на общей охоте вы со Стром добыли такое.

– Верно.

– И что потом его не могли найти…

– Да.

– И…

– Зелёный рог – редкая добыча. – Мне казалось, что я говорю твёрдо, но Унельм наверняка слышал мои сомнения…Мой страх. – Многие охотники по всей стране…

– И всё-таки вы его нашли. И уже через сутки…

– Знаю, – огрызнулась я, но в животе стало холодно, потому что я подумала о Строме. Строме – бесстрашном, уверенном, смелом. Строме, разбиравшем мои ошибки. Строме, говорившем: «Я не суеверен». – Но это ничего не доказывает…

– Может быть. – Карты в руках Ульма кувыркнулись, как лосось над водой. – И всё-таки это подозрительно.

– Ничего не подозрительно. – Я чувствовала, что говорю слишком горячо, что нужно успокоиться, замолчать – но почему-то не могла остановиться. – Ормы добываются каждый день. И эти зелёные рога…

– Да-да, само собой. Значит, я мог бы доложить об этом, и ты была бы не против?

– С чего бы мне быть против? – Но я лихорадочно думала. Стром – контрабандист? Стром – арестован? Зачем ему это? Один из Десяти, влиятельный, успешный, особенный… Неужели он действительно продавал препараты зарубеж? Для чего?

Я вспомнила его квартиру в центре Химмельборга – просторную, красивую… Моя семья могла бы разместиться там с комфортом, и ещё для одной такой же хватило бы места. Моё лицо снова будто бы обдало жаром очага. Я вспомнила Строма, колдующего на кухне.

«Снисс – я добавлю немного соли. Кофе… Соленья… Ты хочешь хлеба?»

Соберись, Сорта.

– Я не стал докладывать ради тебя, – сказал Унельм твёрдо, весомо. – Но, видимо, я ошибся. Что ж, хорошо. Потому что расследование всё ещё продолжается.

Стром – контрабандист? Стром – арестован?

Тогда, наверняка, меня арестуют тоже. Решат, что я всё знала о его делах, потому что охотница – не может не быть в курсе дел ястреба. Должно быть, меня будут долго допрашивать, терзать, а когда поймут, что я не при чём – отпустят… Вот только никогда уже мне не подняться высоко, никогда не достичь чего-то заметного, никогда… В худшем случае меня отправят на задворки Кьертании. В лучшем – мой срок службы окончится где-нибудь в Тюре… И это при условии, что Стром сумеет позаботиться обо мне до того, как… Что? Что сделают с одним из Десяти за контрабанду?

Десять всегда казались незаменимыми, ненаказуемыми… Но всему – и всегда – есть предел. Стром был особенным, но под него копали многие. Послужив с ним недолго, я уже понимала это достаточно хорошо, чтобы знать: не всё сойдёт моему ястребу с рук.

– Хорошо, – наконец выдавила я – потому что всё это время Унельм молчал… Ждал.

Проклятый Гарт знал меня слишком хорошо. Моё самолюбие, мою жажду… Всё это уже достаточно хорошо видно тому, с кем ты играл в игры – пусть даже в раннем детстве. – Чего ты хочешь?

– Чего я хочу? – Ульм улыбнулся невинно, и я глубоко вдохнула, стараясь успокоиться.

Допустим – лишь на мгновение – что Стром и вправду контрабандист. Что выгоднее – выкупить эту информацию у Унельма и владеть ею единолично, или позволить ему делать с ней, что заблагорассудится? Ответ был слишком очевиден, чтобы раздумывать дольше.

– Хватит, Ульм. Я думала, мы договорились помогать… А не шантажировать друг друга.

В саду как будто похолодало, хотя кустов коснулись первые солнечные лучи, а травинки стали чётче, ярче, резче.

– Брось, Сорта. – Он вытащил у меня из-за уха потрёпанную карту. – Какой шантаж? Я хочу тебе помочь.

– Помочь?

– Ну да. Я не прошу ничего взамен. Только… Один пустяк.

– Я решила для тебя задачу.

– Тебе это ничего не строило.

– Как и тебе – молчание.

– Я был бы рад, если бы это было так. – Унельм сокрушённо покачал головой. – Но всё не так просто. – Ты сама хорошо знаешь, что такое служба. Я рискую. Если кто-то узнает, что я…

– Несколько месяцев это тебя не волновало, а теперь вдруг… Никто не знает, и ты это отлично понимаешь.

– Но если! – Унельм сделал большой акцент на этом «если», и поливальный фонтан у наших ног поперхнулся. – Никакого шантажа, Сорта. Я только попрошу об услуге. Она ничего не будет тебе стоить… И будешь сама разбираться со своим ястребом. А я – могила. Ты знаешь, я умею хранить секреты.

– Свои, – буркнула я, но мы оба понимали: мне не в чем его упрекнуть. Наш общий секрет Унельм-болтун, Унельм-фокусник, Унельм-завсегдатай компаний сберёг в целости и сохранности.

– Услуга ничего не будет тебе стоить, – напомнил он. – А мне это очень нужно.

– Ладно, – сдалась я. – Чего ты хочешь?

– Всего-ничего. – Ульм подбросил колоду пёстрым каскадом, ловко поймал ребром ладони. – Летний бал.

– Летний бал, – непонимающе повторила я. – Что…

– Твой друг, Стром…

– Мой ястреб.

– Как угодно. Твой друг Стром наверняка сумеет добыть для меня пригласительный билет – а от старика Олке ничего такого не дождёшься. Ты сама знаешь, механикеров – если они не паритеры или инженеры – не назовёшь любимцами зна…

– И думать забудь! – Я глубоко вдохнула, стараясь успокоиться. Вот, значит, почему всё это время он держал тайну зелёного рога при себе, как карту в рукаве. Ждал случая. – Ульм, дело даже не в том, что я не хочу тебе помочь. Я не могу.

– Вот как?

– Да. Именно так. Ты думаешь, я могу подойти к Строму с подобной просьбой вот так просто? «Эй, привет, моему другу нужно попасть на главное светское мероприятие сезона»?

– Приятно и немного неожиданно, что ты всё же считаешь меня своим другом, – вставил Ульм, и я закатила глаза.

– Даже если бы ты был моим родным братом, Стром меня не послушает. Ты его не знаешь. Он ни для кого не делает исключений. Помощь по знакомству… Это вообще не про него.

– Но ты же идешь?

– Я иду, но это совершенно другое… Подожди, откуда ты вообще знаешь, что я иду?

Ульм самодовольно улыбнулся:

– Я же детектив, забыла?

– Тогда ты наверняка знаешь, что я иду как охотница Строма. Это, ну… Вроде как моя обязанность. Он – один из Десяти, и вот…

– Жалкие оправдания, – заявил он. – Тебя как будто госпожа Торре поймала на горячем, Сорта. Мы договаривались, что будем помогать друг другу.

– В пределах возможного. И, кроме того… Зачем вообще тебе нужен Летий бал? Что, в Коробке и кабаках закончились девки?

– Спасибо, что так беспокоишься о моей личной жизни. Кстати: это ничуть не странно.

– Не надеяйся вывести меня из себя.

– Да мне и не нужно выводить тебя из себя, – Унельм пожал плечами. – Только попасть на бал.

– Это твои проблемы, принцесса.

– Мои проблемы – и твои проблемы. Мы договаривались, Сорта. Пожали друг другу руки. – Его голос зазвучал холоднее. – Как ни крути, ударить по рукам в Ильморе – не пустой звук.

– Мы больше не в Ильморе.

– Но мы всё ещё земляки. Мы даже братались… Или ты об этом уже забыла?

По коже пробежал холод, в животе стало пусто.

Трое детей в ильморском лесу, редкие солнечные лучи на снегу, алые капли.

«А можно как-то без этого?»

«Не трусь! Все взрослые братаются на крови, Гасси».

«Нет бы придумать что-то поприятнее…»

– Я-то помню. Странно, что ты не забыл.

Его глаза мрачно блеснули.

– Что ты имеешь в виду?

– Даже не знаю. Мне казалось, ты решил выбросить из памяти всё, что связано с Гасси.

Унельм глубоко вздохнул, и вдруг – парадоксально – мне стало его жаль.

– Хочешь верь, хочешь не верь, Сорта, я любил Гасси не меньше, чем ты. Просто не вижу смысла всю жизнь лить слёзы и терзаться чувством вины. Это не поможет ни ему, ни мне, ни тебе. Мы все были детьми и сделали неправильный выбор… И каждый заплатил свою цену.

– Не смей… – от моей недавней жалости быстро ни осталось ни следа. – Не смей говорить, что ты платишь хоть на толику столько же, сколько заплатил он…

– А, вот в чём дело. А я-то ломал голову… – Унельм резко прихлопнул колоду, и она исчезла с его ладони. – Всё думал: зачем ты терзаешь себя? Бедная маленькая Иде Хальсон. Думаешь, если будешь мучиться, сумеешь заплатить столько же, сколько он?

Я молчала. Поливальные ручейки у наших ног побежали быстрее – сад проснулся, и скоро начнёт оживать Гнездо.

– Ладно. – Унельм встал со скамейки, сорвал лист с хлестнувшей его по бедру ветки. – Я не хотел, чтобы наш разговор… Выглядел вот так. Просто придумай что-нибудь, Сорта. Ты это умеешь лучше, чем кто другой. Я никому не скажу о том, что узнал про Строма… Но если я прав, если он во всём этом замешан… Рано или поздно тебе снова может понадобиться моя помощь. Подумай об этом.

Некоторое время после его ухода я сидела на скамейке, тупо глядя по воду, струящуюся у ног. Неужели Унельм сказал правду про меня? Про то, что я чувствую?

Я не привыкла щадить себя – поэтому думала об этом честно.

Глаза защипало, и тепло солнечных лучей на коже казалось издевательским. Гасси никогда не довелось узнать, каково это – сидеть вот так, с голыми руками и ногами, и греться на солнце.

И как мне добыть Ульму это злосчастное приглашение? Никто из тех в Гнезде, кто подойдёт, не был должен мне настолько, чтобы уступить своё – да и пустят ли по чужому приглашению кого-то с рейтингом настолько низким, как у Гарта?

Об этом я подумаю после. Мне нужно было успокоиться, отвлечься от мыслей о Гасси, Гарте, бале…

Судя по положению солнца, уже через полчаса мне нужно будет выдвигаться в сторону поезда в центр, где меня будет ждать Стром. Из-за Унельма я не выспалась, и он наверняка это заметит, но этого было уже не поправить. По крайней мере, мне нужно было успокоиться, прийти в равновесие. Нас ждала охота на хааров – я ясно представила себе холод Стужи, горящие глаза, обледенелые панцири. Лёгкая добыча – и всё же неосторожность могла стоить дорого. Копьё, сеть-ловушка, праща… Я тренировалась сотни, сотни сотен раз – но скоро мне предстояло нанести десяток ударов, каждый из которых должен быть точен, как движение инструмента в руках кропаря. От этого зависела моя жизнь, жизнь Строма – и успех охоты.

Я плотнее запахнула халат, и бедром почувствовала хруст бумаги. Письмо из дома. Услышать голоса сестёр, ощутить запах дома – вот что мне было нужно, чтобы прийти в себя. Светлые головки малышек – то, ради чего мой удар должен быть особенно точен… И то, ради чего и на балу я должна показать себя настолько хорошо, насколько смогу.

«Устанавливай связи, Хальсон», – сказал мне Стром. «Если хочешь закрепиться в Химмельборге и потом, после службы… Воспринимай всё, что увидишь, как поле для тавлов. Многие из них ищут охранников, вышибал, или даже диковинных друзей… Иметь в своей свите препараторов – особенно знаменитых – престижно. Но такой престиж для них не бесплатен – и они это отлично знают. Сумей показать себя так, чтобы они соперничали между собой, дожидаясь твоей отставки… А потом оставь с носом их всех».

Я аккуратно надорвала конверт. Обычно в конверте находилось не менее четырех листков, а то и больше – каждая из сестренок непременно хотела написать своё собственное, часто к их запискам присоединялась мама. Отец, разумеется, не писал никогда – а от Седки то одна, то другая передала «привет», причём, думаю, сам он не имел к этим приветам никакого отношения. Я достала письмо – на этот раз оно было только одно, и почерк был незнакомым, угловатым, резким, как будто писавший очень спешил.

Я перечитала его несколько раз – потому что с первого раза мне не удалось уловить смысл.

«Сорта, здравствуй.

Как твоё здоровье?

До сих пор я не писал. Уверен, у тебя всё отлично. От девочек знаю, что ты стала охотницей у того мрачного типа, который читал речь на празднике. Не ястребом, как хотела, когда была мелкой, но всё равно неплохо, а? Надеюсь, ты довольна, как всё для тебя сложилось.

У меня всё хорошо. Отец хочет, чтобы я женился, но мне пока удаётся уворачиваться. Хочу подать прошение в магистрат, чтобы меня переселили из Ильмора – делать здесь, в нашей дыре, нечего, а я, ты знаешь, парень крепкий. Может, возьмут рабочим на завод в Тюр, или даже город побольше. Дравтсбод. Или даже Химмельборг? Как думаешь, сестра, ты не сумела бы повлиять на них как-то? Ты ведь теперь препаратор, а препараторы в большом почёте. Напиши про это, когда сможешь.

Пишу тебе не просто так, а с новостями. Сразу скажу: они плохие, и будь моя воля, я бы тебе об этом не писал, но деваться некуда. Кто-то же должен.

Пару недель назад в Ильмор пришла трясучка. Непонятно, откуда и как – может, с какого поезда занесли, потому что отец говорит, что уже несколько лет, как никто в Ильморе ей не болел.

Сама знаешь, что болезнь это опасная, особенно для тех, которые послабее. Конечно, лекари у нас постарались, но всех спасти не смогли. Двадцать человек мы потеряли. На кладбище земля была твёрдая, как камень, я все ладони сбил, пока копал, но не это важно.

Вот, кручу, кручу… Не хочу переходить к новостям, но ты уж, наверное, и так всё поняла, да? Ты ж у нас умная.

В общем, мама, Вильна, Ласси и Иле заболели. Ада была пару дней у госпожи Торре. Та её учит читать стихи так, чтобы получалось красиво, ну и попросила оставить её у неё подольше, чтоб Ада им заодно корзины плести помогла. Так что Ада не болела. Госпожа Торре как узнала, что у нас в доме трясучка, обратно к нам её не пустила.

Отец сперва не велел звать к ним лекаря. Сказал, это не трясучка, а просто простуда, и само пройдёт, но потом уже и ему стало ясно, что эта самая трясучка и есть. Всех знобило и трясло, и потели они ужасно, и мёрзли, как ни укутывай. Мне отец рассказал. Он сам за ними ходил, а мне не велел заходить в дом. Ему-то трясучка ни по чём. Он болел, ещё когда мальчишкой был. Рассказал, что еле выкарабкался.

Лекаря он потом позвал, но они все тогда уже почти два дня болели.

Первой мама ушла. Потом Иле, а за ней Вильна. Ласси болела дольше всех, почти неделю. Обычно трясучка столько не тянется, но лекарь ей здорово помог. Настоями поил целыми днями, когда отец уже не мог, растирал и так, и эдак… В общем, она выжила, только теперь глухая. Сначала что-то слышала, если говорить громко, но потом совсем перестала.

Лекарь сказал, что могло быть куда хуже, и главное, что она осталась жива. Сейчас она приходит в себя. Трясучка из Ильмора ушла, отец говорит, она всегда так быстро уходит и приходит, поэтому Ада вернулась домой и за ней ухаживает.

Маму мы похоронили рядом с её родителями, а Вильну и Иле вместе на соседнем участке. Таблички подписали, и положили большие белые камни из Ильморки, так что, когда захочешь приехать домой и навестить их, не перепутаешь.

Гарты дали нам денег, и Торре тоже, а ещё все твои ушли на похороны и лечение, так что пришли отцу ещё сразу, как сможешь. Ласси нужны припарки и лекарства. Лекарь говорит, есть надежда, что слух к одному уху вернётся, правда отец считает, что он просто хочет вытянуть из нас побольше денег.

Знаю, ты будешь злиться, что я хочу уехать, но теперь, без мамы, здесь стало совсем тошно, сестрёнка. Уверен, ты бы меня поняла.

Не знаю, что ещё сказать. Госпожа Торре сказала мне мужаться, и, наверное, я могу сказать тебе то же.

Надеюсь, мы с тобой свидимся. Если можешь помочь, чтоб меня в столицу отправили, так, может, даже там.

Я перечитала письмо трижды, а потом мои руки, сжимавшие его, затряслись так сильно, что читать дальше стало невозможно.

Сад вокруг меня, ещё недавно яркий, солнечный, полный жизни и красок, вдруг выцвел, поблёк, будто кто-то плеснул в него растворителем. Ручейки у моих ног катились теперь бесшумно, и ветви колыхались без единого звука, и даже Кьерки, вышедший из Гнезда и говоривший мне что-то, открывал и закрывал рот молча, как рыба.

«Умерла», «умерли», «похоронили», «глухая». Все эти слова не имели ни малейшего смысла, не складывались в единый ряд. Как будто звякали, тонко звенели льдинки в Стуже – катились, катились, быстрей, неотвратимее…

Краем сознания я успела поймать, уловить, что чем дольше я отказываюсь понимать, принимать случившееся – тем на более долгий срок мне удастся отложить то чудовищное, немыслимое горе, которое свалилось на меня. За эту мысль я и уцепилась – и сидела на злосчастной садовой скамейке, в распахнувшемся халате, дрожа, как от лютого холода, обнимая себя так крепко, что стало больно рукам.

Такой меня и обнаружил Кьерки, по обыкновению вышедший в сад с утренней кружкой кофе. К тому моменту он уже не так опекал меня, как поначалу – и всё-таки он сразу понял: что-то случилось.

Как будто сквозь туман я видела, как он садится рядом со мной, слышала, точно сквозь толщу воды, как пытается завести разговор. Бесполезно – с тем же успехом он мог пытаться разговорить скамейку подо мной, поливальный фонтанчик у ног, небо над головой…

Я судорожно сжала письмо, и бумага прорвалась в паре мест. И, словно это было сигналом, голос Кьерки в первый раз достиг меня сквозь плотный кокон, и я услышала:

– …случилось? Позвать кропаря? Сорта? Ты меня пугаешь.

И тогда я заплакала – сразу, будто повернули кран, или, точнее, два крана. Когда-то мама говорила мне, что от большого горя человек не плачет, а столбенеет, и первое время ему не до слёз… Что ж, теперь я потеряла её, сестёр – и она оказалась и права, и не права одновременно – слёзы текли и текли по щекам, но я ничего не чувствовала, как будто всё это происходило не со мной. Как будто я больше не была собой… И в тот момент мне никогда не хотелось бы становиться собой опять.

– Сорта? Эй… Сорта… У тебя ведь сегодня охота? Кого мне вызывать?

Я только позднее сообразила, что Кьерки не побежал за кропарём сразу потому, что я изо всех сил вцепилась ему в рукав… Наверное, явись из-под земли гигантский вал, высоко выбрасывая фонтан острых льдинок, я бы и тогда не разжала пальцы.

Я представила этого вала во всех подробностях – многолетние наросты льда на бугристой спине, острие плавника, маленькие тёмные глаза. Я видела вала лишь однажды – на групповой охоте, в которой мы со Стромом принимали участие. Тогда мне почти не довелось поучаствовать в добыче – моё копьё с ловушкой-сетью вонзилось в снег слишком далеко от вала, другое оружие с этими снитирами использовать не позволялось – так что после осечки делать мне было уже нечего. Только стоять в стороне – и стараться не попасть под удар чудовищного хвоста.

Сейчас я бы не сумела увернуться.

Я начала смеяться – мелко, не своим смехом – и тогда Кьерки перепугался не на шутку.

– Сорта! – он схватил меня за плечо другой, свободной рукой, и с силой встряхнул. – Приди же в себя! Что случилось?

А потом случилась странная вещь, которую многие из тех, кто прознал о ней после, приводили как доказательство моего хладнокровия, граничившего в тот момент с бессердечием.

Я вдруг выпрямилась, вытерла слёзы и, пристально глядя на Кьерки, сказала:

– Мой друг не может попасть на Летний бал. А мне очень нужно, чтобы он туда попал. Не знаю, что делать.

На лице Кьерки, успевшего, наверно, передумать всё самое страшное, отразилась смесь недоверия и облегчения.

– И всё? Ты из-за этого сидишь тут в таком состоянии?

– Да, – прошептала я, и он укоризненно покачал головой.

– Сорта, можно ли так пугать? И ты опоздала на охоту… Из-за такой… – он взглянул на меня и осёкся, а потом продолжил куда мягче. – Если это для тебя настолько важно, я могу помочь… Тогда ты придёшь в себя? Перестанешь плакать?

Бедняга Кьерки. Он бы, наверно, вышел в Стужу без струда, если бы в Гнезде кому-то стало от этого легче.

– Я вообще думал позвать кое-кого, – пробормотал он, роясь в карманах. – Мне, как коменданту Гнезда, положен гость к приглашению, и я думал… её не приглашали, а она так хотела бы послушать большой оркестр химмельборгского театра драмы… Он, говорят, будет играть там всю ночь… Но ничего, я придумаю что-то другое. Всё равно она наверняка отказалась бы – а без неё идти туда мне не особо интересно… Словом, вот. Возьми.

Ему наконец удалось освободиться от моей мёртвой хватки, и он вложил мне в ладонь твёрдый квадратик картона.

– Вот. Твой друг ведь препаратор, так? Этого и удостоверения будет довольно… Теперь всё в порядке?

– Да. – То, что действительно можно было принять за хладнокровие или бессердечие – ну кто говорит о бале сразу после того, как узнал такую ужасную новость – было, на самом деле, глубоким шоком. До прочтения страшного письма я говорила с Ульмом, была озадачена его просьбой – и именно она первой пришла мне на ум, когда Кьерки спросил, чем может помочь.

Я широко улыбнулась, крепко сжимая квадратик, и Кьерки с облегчением улыбнулся.

– Вот и славно. Все бы проблемы решались так просто… Пожалуйста, не пугай меня больше. Вечно они плачут из-за дураков-мальчишек, – пробормотал он, и снова покачал головой. – Я-то думал, ты вся в службе, а гляди-ка… Ну, вытри слёзы, Сорта, и скорее беги в Гнездо, собирайся и выходи, м? Ты уже опоздала на поезд, но успеешь на дополнительный. Эрик Стром наверняка будет… Недоволен. – Выбирая слово, он явно пощадил мои чувства.

– Да. Верно. Спасибо тебе, Кьерки… За всё. – Я механически поднялась со скамейки и побрела в сторону Гнезда. Теперь в обоих моих кулаках шелестело, похрустывало, и я машинально разжала пальцы, чтобы не превратить приглашение и письмо Седки в труху.

Теперь мне почему-то казалось важным сохранить его, хотя ещё недавно я хотела разорвать его на куски, сжечь, уничтожить… А лучше никогда не распечатывать – или вовсе не получать.

Вовсе не получать – если бы я не получила письмо, может быть, ничего бы и не случилось? Может, если бы я не распечатала конверт, все они были бы живы, и мама… Мама!

Мысли путались, и мне пришлось ухватиться за дверной косяк, чтобы не упасть.

Я старалась, старалась из-за всех сил ради того, чтобы у сестёр была лучшая жизнь, а теперь Иле и Вильна похоронены вместе – из письма Седки не понять, на одном участке или в одной могиле – но, наверное, лучше бы в одной могиле, потому что обе они, когда были совсем крохи, боялись темноты, не привыкли спать в одиночестве, а теперь они будут вдвоём – всегда вдвоём…

Я сама не поняла, как добралась до своей комнаты, села на край кровати, выложила на стол – рядом – письмо и квадрат пригласительного билета.

Вот теперь Унельм будет доволен – он попадёт на свой Летний бал, и Стром будет доволен – никто не расскажет про его тайные дела, если и вправду были они, тайные дела. Смутно я понимала, что мне необходимо подумать об этом, что это, наверное, важно…

И сразу вслед за тем: случилось ещё кое-что важное. Это связано с мамой, Вильной и Иле.

И Ласси.

Она всегда была самой бодрой и бойкой из всех. Самой смелой, самой сердитой. Как и я в детстве, она любила бегать к Ильморке даже самой холодной зимой, играть в лесу, дразнить псов, драться с мальчишками.

Как она будет играть теперь, лишившись слуха? Что с ней сейчас? Кто о ней позаботится?

Проклятый Седки.

Я всхлипнула, и слёзы потекли опять – на этот раз настоящие, горячие; горлу стало больно.

Проклятый Седки уедет, бросит Ласси, бросит Аду – я уезжала, зная, что мама продолжит нести их всех на своих плечах, сколько потребуется, но теперь мамы не стало, а отец…

Отец. Отец не пускал к ним лекаря – так написал Седки. Не пускал.

Я представила себе комнату, в которой прошло моё детство – тёмный потолок, мерное кудахтанье кур за стеной, и этот запах, тяжёлый запах птичьего помета, трав, залежалого тряпья…

Я обвела взглядом свою теперешнюю – хрустящее белое полотенце, гладкая поверхность стола, блестящие доски пола – я надраивала их каждое воскресенье, несмотря на усталость – ваза с поздними яблоками… Вырастить такие в Ильморе считалось за удачу, а здесь, под Химмельборгом, вскоре после того, как убрали урожай, деревья зазеленеют ярче прежнего, а после зацветут опять…

Сухоцвет, вложенный Иле в один из конвертов, в синей кружке. Кружка – подарок Миссе.

«Чтобы ты могла написать на ней своё имя, как Кьерки сказал».

– Дьяволы! – я метнула кружку в стену, и брызги синих осколков осыпали плечи Строма, открывшего дверь. Он был одет, как обычно перед охотой, – в простое, чёрное – и очень зол.

Только теперь я поняла, что не просто впервые опоздала – что сижу в этой комнате уже давным-давно, и теперь мы оба, должно быть, понижены в рейтинге, а Стром напрасно ждал меня, как обычно, в общем вагоне.

Одного взгляда на меня ему оказалось достаточно, чтобы я почувствовала, как он вторгается, вламывается ко мне в голову, минуя расспросы. Он не смел, не имел права делать это без моего разрешения, но я была слишком слаба, чтобы удержать связь, и в одно мгновенье он узнал, увидел всё – я знала, что его умений на это хватит, но больше не противилась, потому что силы покинули меня окончательно.

Даже он не мог узнать подробностей – во всяком случае, я надеялась на это – но вот почувствовать то же, что я, ощутить мою боль, как собственную, – мог.

Стром отшатнулся, как будто его ударили, и некоторое время мы молча смотрели друг на друга, пока кто-то за дверью с грохотом пробегал по коридору, опаздывая на последний поезд в центр.

– Собирайся, – наконец сказал Стром. – Что тебе понадобится на три дня? Щётка, полотенце… А, ладно. Разберёмся по ходу дела.

Взяв меня за локоть – крепко, но бережно – он поднял меня с кровати и повел за собой.

Письмо и приглашение на бал остались лежать на столе.

Мы прошли коридор, спустились на первый этаж и вышли в сад. Попавший нам по пути Кьерки взглянул на меня сочувственно.

У чёрного хода стояла автомеханика Строма, и почти сразу мрак бархата тёплой обивки поглотил меня. Я ни о чём не спрашивала, и мне плевать было, куда и зачем мы едем.

Все силы уходили на то, чтобы сосредоточиться на мерном ритме движения – не думать, не плакать, не кричать.

Связь со Стромом была теперь разорвана – он увидел, что хотел, или не желал больше иметь дела с моей болью… Мне было всё равно. Несмотря на замкнутость автомеханики, меня вдруг начало жутко знобить – зуб на зуб не попадал, слёзы снова покатились по щекам и казались теперь ледяными.

Я всё время чувствовала на себе его взгляд, но, когда подняла глаза, увидела, что Стром смотрит в окно, и лицо его непроницаемо. Я мельком подумала о том, что он, быть может, везёт меня в центр, чтобы передать другому ястребу – кто знает, какая кара считается у него достаточной для опоздания – но и это не вызвало во мне ни тревоги, ни страха.

Я отстранённо думала, что после такой боли больше никогда, должно быть, не сумею по-настоящему ни грустить, ни бояться.

Автомеханика мягко остановилась, и Стром помог мне вылезти.

Мы подъехали к его дому – увидев это, я не нашла в себе сил удивиться.

– Идём.

На этот раз Стром повёл меня прямиком на второй этаж – я успела увидеть, что на первом, как и в прошлый раз, не убрано, в камине полным-полно золы, в на столе – грязных чашек, огрызков и немытых тарелок.

На втором – где я прежде не бывала ни разу – оказалось немногим лучше, и всё же здесь было по-своему уютно. Через круглое окошко в комнату лился свет, делавшийся разноцветным от сине-жёлтых стёклышек, и постельное белье на кровати без покрывала казалось свежим.

– Как раз перестелил, – сказал Стром, поймав мой взгляд. – Ванна – вот там. Под раковиной есть пара полотенец. Чистые. Если что понадобится, скажи, я принесу. И не стесняйся – здесь можно кричать, плакать… Никто не услышит. Оставайся, сколько потребуется. Я посплю внизу – а сейчас поеду в центр. – Он помедлил, словно раздумывая, сказать ли мне ещё что-то или промолчать. – Никому не открывай, – наконец добавил он, а потом неловко коснулся моего плеча – только кончиками пальцев в неизменных чёрных перчатках – и тут же отдёрнул руку.

* * *

Несколько дней я не выходила из дома Строма. Не помню, что именно делала там, на втором этаже, под жёлто-синим круглым окном – как будто память милосердно вытеснила то, о чём не стоило помнить. Сохранились только отдельные воспоминания о тех днях.

Помню, как Стром приносил мне еду, которую я не могла есть, и свежие полотенца, – под душем я сидела подолгу, часами – и что как-то раз, обнаружив меня рыдающей на полу, силой влил в меня несколько рюмок снисса. После них я уснула почти сразу же – до этого, кажется, я очень долго не спала – но сон был тяжёлым, и я плавала между тёмными кошмарами и явью, плача или вскрикивая.

Через несколько дней после этого я впервые спустилась на первый этаж – ноги казались стеклянными, а лестница – высокой и крутой, как горный склон. Стром встретил моё появление без удивления – только поставил на огонь чайник и выложил на стол хлеб, сыр, ломти окорока.

Мы молча ели, и Стром подливал мне чай каждый раз, когда пустела чашка. Только потом он наконец спросил меня, что именно случилось – и я рассказала. Мне удалось сделать это без слёз, спокойно – я просто перечислила факты, говоря о себе и свой семье, будто о посторонних.

– Мне жаль, – сказал Стром тихо, когда я закончила. – Но слова сейчас бессмысленны, так ведь? Я знаю. У тебя есть ещё неделя отпуска – это всё, что мне удалось сделать. До тех пор я буду охотиться один. Но до конца отпуска… Постарайся справиться с тем, с чем справиться невозможно. Никто не сделает этого за тебя. – Он горько усмехнулся. – Здесь, в столице, в Гнезде, все очень милы с тобой, пока это ничего им не стоит. Но не рассчитывай на большее просто так… Большее тебе придётся вырывать у них самой.

– У меня нет сил ничего вырывать.

– Тогда ты ничего не получишь. – Он поморщился, словно ему было больно слышать собственные слова. – Впрочем, у тебя есть я. Думаю, что смогу выбить для тебя хорошую компенсацию от Десяти… Мне они не откажут. Этим ничего не исправить, но зато будет, что отправить домой.

Я не ответила. В ту ночь мне было особенно плохо: слова Строма о доме, деньгах, отпуске вернулись меня в реальность, от которой до этого я успешно спасалась в плену своей боли… Реальность оказалась даже хуже воображения.

Видимо, я плакала так горько и отчаянно, что Стром услышал.

Я не заметила его шагов, хотя обычно лестница жутко скрипела. Только почувствовала, как он гладит мои волосы – на этот раз без перчаток – а потом ложится рядом поверх одеяла, обнимает и прижимает к себе. Так, на груди своего ястреба, я выревела всю боль, скорбь, и, обессиленная, уснула. На утро его рядом не было – а я спустилась вниз, обнаружила на столе завтрак и впервые осознала, что придётся жить дальше.

Я потеряла мать, Иле, Вильну… Но у меня ещё оставались две сестры, и они нуждались во мне.

Машинально поглощая завтрак, не чувствуя вкуса, я прокручивала в голове всё новые и новые способы помочь им.

Один из них обязан был оказаться верным.