– Ещё раз!
Эти два коротких слова стали сутью, смыслом моей жизни в те месяцы. С тех пор, как Эрик Стром стал моим наставником, к ним свелось всё.
– Давай сразу договоримся, – сказал он мне в наш первый день в тренировочном зале, – если я прошу тебя что-то сделать, ты делаешь это, не раздумывая. И если тебе покажется, что ты не можешь это сделать – подумай ещё раз. Я никогда не попрошу о невыполнимом – но ты должна доверять мне полностью, без сомнений… Это и значит быть охотницей. Хорошо?
В тренировочном зале из его голоса уходили бархатные нотки, и мне было ясно: что бы я об этом ни думала, наш договор заключён.
– Хорошо. Тогда начнём. У тебя будут свои задачи, у меня – свои. Будут и общие. Наша главная общая задача на ближайшие недели – учиться двигаться синхронно. Предугадывать движения друг друга. После операции будет проще, если мы подготовимся. Мышечная память – великая сила, и не стоит пренебрегать ею, раз уж мы можем поставить её себе на службу.
– Разве вы не будете… Ну…
– Спрашивать можно о чём угодно, Хальсон. Всегда. Ну?
– Лежать в капсуле.
Эрик Стром хмыкнул:
– Очевидная нестыковка, да? Как бы объяснить… Быть собственной душой, отделяться… Там я чувствую себя так же, как здесь. Но моё тело – то, что становится там моим телом – подчиняется иным физическим законам. Как и всё вокруг. Если я перестану тренироваться здесь и стану слабым – там так же ослабеет моя душа. Если начну тренироваться усиленно – и тело, и дух окрепнут.
– Как учат быть ястребом? Ведь физические законы… здесь такие, как есть.
Он кивнул одобрительно:
– Разумный вопрос. Нас тренируют по особой программе. Сложно научить вне Стужи и тому, что будет происходить в Стуже, но тебя учат. На твоих тренировках тебе привязывают утяжелители к ногам, чтобы двигаться было трудно, как в глубоком снегу, или устраивают спарринги на скользкой поверхности, чтобы изобразить лёд… Имитация. На тренировках будущих ястребов – свои способы имитации. Подготовки к тому, что предстоит на слое Души.
Я не в последний раз ощутила горечь при мысли о том, что мне на этих тренировках не побывать. Я отказалась от своего шанса увидеть мир Души и примкнуть к самому прославленному и влиятельному кругу – призрачного шанса.
Но я выбрала то, что давало больше возможностей, – и то, к чему призвал меня внутренний зов, на который я решила положиться, – Строма.
Словно прочитав мои мысли, он сказал:
– Могу как-нибудь показать тебе тренировочные залы ястребов. Но я бы предложил не отвлекаться на это, пока мы… Работаем наиболее активно.
Не знаю, что он имел в виду – с тех пор, как мы стали ученицей и наставником, не было ни дня, когда нашу работу нельзя было назвать «активной».
– Хорошо.
– Давай начнём. – Он кивнул на угол зала, в котором было установлено большое бревно, подвешенное на цепях над полом. – Иди туда. И не забудь утяжелители на руки и ноги – пока самые лёгкие. Пройди до конца бревна, вернись до середины и остановись. Всё ясно?
Я не была уверена, что с первого раза сумею даже просто удержаться на бревне – но Стром говорил об этом, как о чём-то само собой разумеющемся.
Бревно покачивалось над полом тренировочного зала высоко – на уровне моего подбородка. Я украдкой огляделась. Никакого стула, с которого можно было бы забраться на него, предусмотрено не было.
Стром наблюдал за мной невозмутимо, не собираясь давать подсказок.
Деваться было некуда – я порадовалась тому, что, по крайней мере, никто, кроме Эрика Строма, не увидит моего позора. Прыгнула, подтянулась на руках – и беспомощно повисла на бревне. Прыжок вышел неудачным – руки оказались недостаточно сильными, чтобы сразу втянуть тело на бревно. Некоторое время я извивалась, как змея, силясь сгруппировать мышцы так, как нас учили на тренировках. Я не собиралась заниматься этим слишком долго – тратить силы и смешить Строма – но, к счастью, ещё через пару мгновений мне удалось закинуть ногу на бревно.
– Полдела сделано, – насмешливо сказал Стром за моей спиной, и я едва не соскользнула назад.
Некоторое время я сидела на корточках, пытаясь поймать ритм бревна. Оно качалось сильнее, чем я ожидала. Я боялась, что Стром продолжит шутить, но он ждал молча. Впрочем, было ясно: ждать до бесконечности он не станет. Сделав глубокий вдох, а выпрямилась, пару раз взмахнула руками, ища равновесие.
Бревно качалось сильнее – и казалось куда длиннее, чем я ждала. Что уж там. Оно выглядело бесконечным.
Я двинулась вперёд – медленно, шаг за шагом, продолжая ловить опору в воздухе кончиками пальцев.
Ещё один осторожный шаг – и бревно подо мной заплясало.
– Чем быстрее будешь двигаться, тем проще будет. Держи корпус прямо, смотри перед собой. Экономить движения…
Я не успела дослушать мудрый совет Строма, потому что на следующем же шаге бревно дёрнулось, как живое, и тёмные маты на полу кувыркнулись мне навстречу. От удара весь воздух из лёгких выбило, и некоторое время я лежала, перекатившись на спину, раскрывая рот, как рыба.
– Ты в порядке? – лицо Строма замаячило надо мной, и он протянул руку. Он не смеялся, не злился – по глазам ничего нельзя было прочитать. – Сильно ударилась?
– Нет. Всё хорошо. – Это было неправдой, но я ни за что не стала бы признаваться в этом в первые минуты нашей тренировки.
– Отлично. Тогда ещё раз.
Я не стала брать его за руку – поднялась сама и снова подошла к бревну. Оно качалось сильнее прежнего, и кольца на срезе ствола гримасничали, как чьё-то насмешливое лицо. На этот раз, приноровившись, я запрыгнула на бревно, подтянувшись на руках, сразу. Движение отдалось болью в ушибленном бедре, а на глазах выступили слёзы.
На этот раз я попыталась двигаться быстрее, как советовал Эрик Стром. Выпрямила спину и побежала, глядя прямо перед собой. Это работало! На несколько секунд я почувствовала себя лёгкой, свободной и сильной, как опытный конькобежец на льду. Я почти не чувствовала бревна под ногами… А потом пол снова рванулся мне на встречу, и бедро вспыхнуло болью – сильнее, острее прежнего.
– Ты снова упала влево. Заметила?
– Да.
– Делай выводы. Может, сперва попробуешь без утяжелителей?
– Нет! – Возможно, он заметил испуг в голосе, но мне было плевать. Тогда я больше всего боялась поблажек от Эрика Строма – боялась, что он решит, что я ни на что не способна, и окажется от меня.
– Я справлюсь. У меня уже почти получилось.
На самом деле, я одолела не больше трети бревна, но он не стал спорить.
– Как скажешь. Следи за корпусом не только в начале. Через пару шагов ты начинаешь заваливаться вбок. Ещё раз.
– Хорошо.
Я залезла на бревно ещё раз. И ещё раз. И ещё раз.
– Пожалуй, можно считать это успехом, – протянул Стром, когда я упала с бревна в шестой раз, почти добравшись до середины. – Теперь ты падаешь и на правую сторону тоже. Продолжай за этим следить. Ещё раз.
Было ясно: в тот день нам не добраться до парной работы. В кратких перерывах между попытками приручить бревно я жадно и украдкой всматривалась в выражение лица Строма. Больше всего я боялась заметить разочарование в его разномастных глазах, но он не выглядел ни довольным, ни раздосадованным.
И я перестала смотреть.
Качающееся бревно стало всем моим миром – на многие дни вперёд.
– Ещё раз.
Мы занимались каждый день по много часов, от утренних эликсиров и до ужина. Всё моё тело было в синяках – особенно от ударов страдали бедра и бока.
На второй день он стал учить меня правильно падать – и это, пожалуй, оказалось единственным новшеством.
– Хватит на сегодня. Иди ужинать, Хальсон. И выспись хорошенько. До завтра.
Дни стали одинаковыми, как заснеженные дома в ряду. Несмотря на указания Строма, на вторую неделю я стала прокрадываться в тренировочный зал после ужина. Я была готова на всё ради того, что перейти к чему-то новенькому – быстрее, чем Строму надоест наблюдать за моими страданиями.
К концу второй недели бревно наконец покорилось мне – я научилась держать равновесие достаточно хорошо, чтобы легко пробегать его из конца в конец с утяжелителями на руках и ногах, и тогда Стром добавил ещё несколько, и всё пришлось начинать сначала. Когда я освоила и это, он стал время от времени, не предупреждая, толкать бревно, дёргая за одну из цепей, и каждый раз я летела вниз – молча, со стиснутыми зубами.
– Рагна ругалась, как рабочий с фабрики, – сказал как-то Стром и осёкся. Это был первый раз, когда он упомянул свою прежнюю охотницу, и после того я долго на слышала её имени.
Мы проводили вдвоём по много часов каждый день, но, на самом деле, почти не общались. Мне всё больше казалось, что Стром избегает меня на столько, на сколько возможно избегать человека, которого тренируешь каждый день. Наверное, отчасти я надеялась на то, что разговоры вроде того, первого, за тавлами, или другого, за ужином с олениной, будут повторяться хоть время от времени… Но, видимо, это не входило в планы Строма.
Неделями я не слышала от него ничего, кроме кратких комментариев по делу и бесконечного «ещё раз».
Я быстро поняла – или, по крайней мере, думала, что поняла – в чём дело. Он не хотел привыкать ко мне, а может, и давать ложной надежды, пока не был уверен, что мы станем работать вместе.
Утяжелителей у меня на руках и ногах становилось всё больше, а бревно раскачивалось сильно и непредсказуемо. Каждый вечер перед сном я мазала многочисленные синяки дурно пахнущим кремом, который выдал мне Кьерки. Почти каждое утро, когда после тренировки мы делали расслабляющие упражнения, я засыпала, и соседу приходилось толкать меня локтём, когда приходило время идти завтракать.
Все это время тренировки по усвоению продолжались – часто к приходу Строма меня шатало от воздействия эликсиров, и тогда приходилось ждать, пока перестанет кружиться голова, чтобы начать упражнения.
К исходу третьей недели я научилась не падать, даже когда Стром давал бревну хорошенько пинка – пусть даже для этого мне приходилось падать на четвереньки.
– Молодец, – сказал Стром, и это была первая настоящая похвала за всё время. – Но начиная с сегодняшнего дня ложись спать по графику, Хальсон. Мы договаривались. Больше повторять не стану.
– Хорошо, – пробормотала я, но сдержать ликования не могла. Бревно подо мной обернулось ровным полом, и я только слегка перемещала корпус, ловя равновесие, как парус – ветер. – Простите.
– В усердии нет ничего плохого. Но у тебя будет много возможностей проявить его. Поверь. Иди сюда.
Я дошла до конца бревна, скользнула с него вниз и приблизилась. Руки Строма взлетели вверх – я не успела отшатнуться – а потом стало темно. Он завязал мне глаза. Повязка была плотной, и на мгновенье я почувствовала его прикосновение – уверенное и осторожное.
– Возвращайся на бревно.
И потянулись новые дни и недели. Часы проходили в кромешном мраке. Постепенно Стром добавлял в наши тренировки новые элементы. Я уклонялась от ударов хлёсткого – обидно, но не слишком больно – прута, учась ориентироваться на звук, не придавая большого значения тому, что не могу увидеть. Училась правильно падать. Училась бегать и огибать препятствия вслепую, полагаясь на чувствительность ног, слух, подсказки собственного тела.
Повязка стала моим спутником и на общих тренировках, и пару дней я, наверно, здорово веселила остальных, собирая на пробежках углы Гнезда или кусты. Некоторым из них предстояло то же самое – но позднее. Наверно, легче было посмеяться над этим вместо того, чтобы всерьёз задумываться, как будешь справляться сам.
– В Стуже, как ты уже могла заметить, с видимостью бывает плохо, – говорил мне Стром из темноты, и, балансируя на бревне, я хорошо знала, где именно он стоит – через несколько часов в повязке мне даже казалось, что я знаю, как именно. Руки сложены на груди, лицо расслаблено, одна нога перед другой.
Скорее всего, мне только казалось. В тот день мы тренировались много часов подряд, и сознанию было проще придумывать реальность, чем смириться с непроницаемой чернотой.
– Разве инъекции и препараты не помогут мне в Стуже?
– Помогут. Но не стоит полагаться только на них. Связь может нарушиться… По той или иной причине. Ястреб может погибнуть – и тогда охотнику придётся выбираться самостоятельно. Всякое бывает.
Он всегда говорил о своей возможной гибели очень спокойно. Это было ещё одно суеверие Гнезда, где старались не говорить о таком даже в шутку – но суеверие не имело над ним власти.
За те месяцы я успела побывать в Стуже ещё несколько раз – всегда со Стромом. Мы проводили там не больше часа – и ни разу не встретили никого, кроме лёгких эвеньев, проносившихся вдали, или – один раз – высокого фонтана ледяных брызг там, где под снегом быстро шёл на восток невидимый в глубине вал.
У меня больше не сводило живот от страха, когда мы ступали на ледяной наст, и я научилась наносить сер и подгонять струд за несколько минут – и так, что кропарю нечего было за мной исправлять.
Тренировки продолжались даже ночью. Через день дежурный кропарь вводил мне вечерний эликсир, и, засыпая, я училась замедлять и ускорять сердечный ритм, расслаблять и напрягать даже те мышцы, о существовании которых я ещё недавно не подозревала.
Шёл второй месяц наших тренировок, когда Эрик Стром ступил на другой конец бревна. В тот день на мне не было повязки – и началась долгая цепочка упражнений, похожих на танец, в которой мне нужно было не просто повторять движения Строма – угадывать их. Это было как синхронный перевод, о котором мне рассказывал когда-то Гасси. Переводчик должен понять и перевести реплики так быстро, что со стороны может показаться, что он говорит с иностранцем одновременно.
– По крайней мере, я вас вижу, – пробормотала я во время десятиминутного перерыва, растянувшись на мате. Лежать в присутствии Строма было неловко, но я боялась, что если буду сидеть или стоять, он заметит, как сильно дрожат мои колени.
Он сидел рядом, рассеянно подбрасывая и ловя утяжелитель.
– Ты же понимаешь, что это временная поблажка, так?
– Я догадывалась, но старалась об этом не думать.
– И правильно. Зачем портить себе настроение раньше времени.
В коридоре погас свет. Гнездо намекало своим птенцам, что пора отходить ко сну, но где-то наверху всё ещё шумели: прямо над нами в общей комнате затеяли музыкальный вечер. Судя по грохоту, кто-то решил, что танцы – тоже хорошая идея.
– Наверно, пора закругляться, – сказал Стром, потирая глаз.
– Я думала, мы сделаем ещё две серии. И вы хотели показать мне оружие. – Втайне я надеялась, что на той тренировке Стром начнёт учить меня с ним обращаться. Я знала, что многие в Гнезде определились с наставниками. В ближайшие несколько дней тренировки должны были начаться. Больше этот зал не будет принадлежать только нам двоим. Я боялась, что моё преимущество, полученное благодаря Строму, начнёт таять на глазах.
Я надеялась, что мы начнём настоящую службу как можно раньше – это дало бы фору мне – и моей позиции в рейтинге.
– Хотел. Но подумал, что тебе нужна передышка. В последние дни мы много работаем. Ты не хочешь пойти наверх и побыть со всеми? Они приготовили пунш.
– Откуда вы знаете?
– Шестое чувство. Ну, на самом деле некоторые препараты здорово обостряют чутье. Увидишь.
– Я думала, использовать… – Я помедлила, подбирая правильное слово. – Преимущества препараторов вне Стужи нельзя.
– На тренировках можно. И, кстати, вот тебе ещё один урок, Хальсон. Даже несколько. Проконтролировать, кто и что использует, практически невозможно, пока ты не привлекаешь к себе внимание. Так что в этом вопросе государство и препараторы держат вежливый нейтралитет. Если использование возможностей – например, связи ястреба и охотника – вне Стужи будет доказано, неприятности могут быть серьёзные. Но кто и как сумеет это доказать? Не все свойства эликсиров или препаратов в принципе можно контролировать. Например, вшитая печень бьерана делает препаратора сильнее. Вне Стужи это работает менее эффективно, чем в ней, – и всё же работает. Приятный бонус – все всё понимают, и стараются не связываться с нами лишний раз. Мало ли что. Я знал охотника, который слишком много экспериментировал с препаратами с чёрного рынка. В конце концов, у него выросла третья рука.
– Вы меня разыгрываете. – Поначалу с Эриком Стромом всегда было так. Я не могла понять, когда он шутит, а когда говорит серьёзно.
– Вовсе нет. Что ты, такими вещами не шутят. Он всё хвалился, что этой рукой очень удобно чесать спину. Заказал себе парадные камзолы с третьим рукавом, но они ему, к сожалению, уже не понадобились.
– Что же случилось? Отросла четвертая?
Стром хмыкнул и с грохотом закинул утяжелитель на полку:
– Так что, Хальсон? Ещё серию – или пунш?
Мне не хотелось уходить. Дело было не только в желании тренироваться. Впервые за долгое время мы говорили так просто.
– Я бы осталась с вами.
– Да я бы, в общем, тоже не отказался от пунша, – он улыбнулся и протянул руку, забирая у меня из рук утяжелители, которые я успела снять. – Последние дни и для меня были напряжёнными.
Наверняка так – вид у него был, как у человека, который давно не спал.
– Если бы я была вашим наставником, – сказала я осторожно, – я бы отправила вас спать так, как вы не раз отправляли меня.
– Ну тогда хорошо, что всё наоборот, верно? – он потянулся. – Ты делаешь успехи, Хальсон. Не переживай. Мир не рухнет от того, что сегодня мы закончим раньше.
Как никогда мне хотелось заговорить с ним о том, что волновало меня больше всего на свете: принял ли он решение? Скоро ли придёт конец чудовищному напряжению последних недель, и я буду знать наверняка?..
Все комиссии по пересмотру подходили к концу. Тайком от всех – даже словно бы от самой себя – я бросала взгляды на расписание. Если бы я хотела добиться пересмотра своего направления, мне нужно было действовать немедленно, сейчас.
Я была готова отказаться от риска ради того, чтобы быть охотницей Эрика Строма – но, если альтернатива окажется иной, возможно, рискнуть стоило.
– Рада это слышать.
Он внимательнее посмотрел на меня и улыбнулся снова:
– Ты хорошо держишься. Стужа не ошибается. Именно там видно, кто чего стоит. Ты в этом ещё не раз убедишься. Завтра сделаем перерыв. Сходи прогуляйся. Подыши воздухом. Я поговорю с Кьерки. От общих занятий тебя тоже освободят. Ты уже бывала в Шагающих садах? Они очень красивы в это время года. Кстати, может, встретишь там свою приятельницу… Луми.
– Миссе?
– Да. Она, говорят, часто бывает в Шагающих садах в последнее время. С неким юношей.
Я никогда не замечала за Эриком Стромом любви к сплетням – и, видимо, на этот раз лицо меня выдало.
– Если тебе интересно, почему я заговорил об этом, без пунша нам точно не обойтись, – сказала он. – Прости, я недооценил, до какой степени у тебя не было времени обращать внимание на такие вещи в последнее время. Идём. Как ты верно заметила, я – твой наставник.
Мы поднялись наверх, где в музыкальном углу Томмали уже настраивала инструмент, Кьерки крутился вокруг неё с чашей пунша и обожанием в глазах, а обитатели Гнезда рассаживались вокруг, болтая и посмеиваясь. Вид у всех был измотанный – но они горели решимостью веселиться несмотря ни на что.
В конце концов, все мы были тогда очень молоды.
Когда мы со Стромом переступили порог, общий гул споткнулся лишь на мгновенье, но я всё равно заметила. Мой наставник был прав. Тренировки, отдельные от всех, ожидаемо привели к отчуждению. Меня отвыкли видеть на общих сборищах. Рорри, сидевший близко к Томмали, помахал мне рукой, а Маркус, устроившийся на полу, кивнул, но ни один из них не предложил мне присоединиться.
Возможно, из-за Эрика Строма.
Миссе видно не было. Я вдруг вспомнила, что вообще в последнее время видела её редко. Шум из-за стены тоже давненько не мешал мне спать, а ведь раньше посиделки у Миссе собирались почти каждый вечер.
Мы с Эриком Стромом устроились на старом диване в дальнем углу – обычно он был занят какой-нибудь парочкой. Идеальное место, чтобы избежать чужих глаз и ушей.
– Посиди тут, я принесу пунш.
Я осталась одна, и тут же почувствовала, что на меня глазеют – видимо, при Строме это не решались делать так явно.
Шанс изучить того, кто уже проходит через то, что многим из них только предстояло, в естественной среде обитания.
Стром вернулся с двумя кружками, и взгляды тут же бросились врассыпную.
– Спасибо.
Мы пили пунш молча, сидя на разных концах дивана, пока Томмали не запела. Как всегда, её голос тут же захватил каждого в комнате – остекленевшие глаза, затаённое дыхание.
Только тогда Эрик Стром придвинулся ближе и негромко заговорил со мной:
– Юноша, с которым гуляет Миссе, – из благородных диннов.
– О. – Я не знала, какой реакции он ждёт. – Это… Плохо?
– Полагаю, да. – Он смотрел на Томмали, чьи волосы золотились в свете валовых ламп. – У неё тоже был как-то роман с благородным динном. И не у неё одной. Мы часто попадаем в центр внимания. Необычная внешность – у тех, кому повезло с усвоением… Впрочем, для тех, кто всем пресытился, даже уродство бывает привлекательным. Особенно если оно напоминает о смертельной опасности, невероятных приключениях, героизме…Ну и обо всём прочим, с чем у них ассоциируются препараторы. – В его голосе звучала горечь. – Иметь препаратора-любовника или препаратора-охранника, препаратора-компаньона – престижно. Дань моде. Но многие, не сразу поняв, что к чему, начинают злоупотреблять этим интересом. Он кружит головы… Особенно тем, кто из семей попроще. Много искушений – балы, светская жизнь для тех, чьи показатели высоки. Привилегии, возможность пускать пыль в глаза…
Мне ужасно хотелось спросить о нём самом – но я не осмелилась.
– …Возможно, было бы лучше, если бы с тобой об этом поговорил не я, а кто-нибудь из… Женщин… – Поверить в это было трудно, но, кажется, Эрик Стром был смущён, и я поспешила ему на помощь.
– Вы хотите сказать, что мне стоит быть осторожнее?
– Именно, – с облегчением отозвался он. – Романы здорово отвлекают от работы, пока толком ничего не знаешь ни о том, ни о другом. А романы с аристократами… Могут быть опасны и для опытного препаратора.
– Но почему?
– Любые неравные отношения опасны, – просто сказал он. – Нас всегда будут воспринимать, как… Диковинку. Но равными им мы никогда не будем… Уж точно – пока продолжается наша служба.
– И вам кажется, что Миссе в опасности?
– Преподаватели в Гнезде недовольны. Кьерки упомянул, что она не высыпается и опаздывает на занятия. Всё это – не моё дело. И не твоё. Но я думал, что вы продолжаете общаться. Вижу, что ошибся. Забудь об этом.
Вот уж от кого я не ожидала такого, так это от Миссе. Мне казалось, что она слишком страшится будущей службы, чтобы позволить себе нечто подобное.
Я знала, что Миссе, в отличие от меня, обзавелась друзьями в Гнезде, – или, по крайней мере, компанией. По вечерам из-за стены то и дело доносился шум – у Миссе в комноте собирались рекруты, и иногда я долго не могла уснуть, слушая болтовню и смех.
Но одно дело – посиделки в Гнезде. Совсем другое – роман с горожаниным, да ещё знатным и богатым.
– Я могла бы поговорить с ней. Может…
– Вряд ли. На самом деле, даже будь вы близкими подругами, она бы вряд ли тебя послушала. А так – тем более.
– Я всё же попробую.
– Попробуй, – Стром пригубил пунш и поморщился. – Маловато сахара.
Я поняла, что разговор о Миссе окончен.
– Почему препараторам не разрешают иметь семью, но разрешают… Романы?
Томмали допела, и люди захлопали, зашумели, затопали ногами. Кьерки наполнял её бокал, пока она подкручивала колки гитары.
– Нет смысла запрещать что-то, если не сможешь контролировать исполнение запрета. Подобное выставляет власть в дурацком свете. Браки, кстати, разрешены – нужно только получить разрешение от магистрата. Имей в виду, ну как пригодится. А вот дети – это да, табу.
Томмали снова запела – громкую, весёлую песню про охоту на бьерана. На припевах следовало рычать и реветь, и гвалт стоял невообразимый.
«Бье-ран! Бье-ран!
Р-р-р!
Ставь капкан! Сеть бросай!
Р-р-р!»
– Это опасно, да?
– Да. Очень. – Его глаза затуманились, и я могла бы поклясться, что Эрик Стром вспоминает кого-то знакомого. – И для младенца, и для матери. Одно время – много лет назад – это наоборот поощрялось. Учёные надеялись, что женщина с изменённым телом, препаратор, родит сильного препаратора с высоким уровнем усвоения. Результаты были различными, но в основном… Ужасающими. Так что эти запреты… Могут показаться жестокими или циничными. Но они имеют смысл.
Он сделал особый акцент на слове «они», и в который раз мне показалось, что Эрик Стром говорит много меньше, чем имеет в виду.
– Это грустно.
– Да. Грустно. – Он слегка стукнул своей кружкой по моей. – Некоторые заводят детей после окончания службы и реабилитации. Рискованно… Но ребёнок – всегда рискованно, так?
– Да. Наверное. В моей семье к этому относились проще.
– Я заметил. Ты общаешься с ними?
– Да, конечно. Сёстры пишут мне каждую неделю, и мама тоже.
Он не спросил про отца и брата – хотя, я уверена, прекрасно помнил об их существовании.
– Скучаешь по ним?
– Да. Очень. – Взрыв хохота на особенно громком припеве заглушил мои слова, и Строму пришлось придвинуться ближе.
– Может, ты скоро увидишься с ними. После годового расчёта лучших препараторов поощряют. Иногда – выписывают несколько членов семьи в столицу. Для начала – в гости, на время. Можно будет подать заявку.
Я молчала, и многоголосый рык припева гремел у меня в ушах.
«Бье-ран! Бье-ран!
Приходи – если смеешь!
Р-р-р!»
– Вы… Будете со мной работать?
– Да. И, если и ты не передумала, собираюсь подать заявку на операцию на ближайшее время. Мои показатели слегка упали в последнее время, но вдвоём мы это быстро исправим. Обещаю, что на первых порах буду делать всё для того, чтобы тебе было легче. Будем участвовать в коллективных охотах. И брать снитиров попроще.
«Р-р-р! Р-р-р!
Кровь! Кровь! Кровь!»
– Но… Оружие… И парная охота… Мы ведь пока почти не учились в Стуже, только в залах, и…
– Не вижу смысла. Ты много тренировалась с другими – в стрельбе, беге, борьбе, так ведь? Вам показывали, как ставить ловушки. Как использовать сеть…
– Но в обычных залах, и…
– Остаётся только собрать всё это вместе. Учиться охоте бесполезно… Нужно охотиться. Ты справишься. Я знаю. Я знал это ещё после того случая в Стуже – а теперь уверен. До операции мы успеем потренироваться ещё – и поднять число эликсиров до нужных значений, чтобы всё прошло хорошо. – Он не смотрел на меня, как будто говорить о начале настоящей службы было неприятно. И из-за этого радость, готовая подняться из глубины – вверх, замерла, и улыбнулась я неуверенно.
– Вы знаете, что я отвечу. Я не передумала. – Мой голос дрогнул, и Эрик Стром наконец посмотрел на меня.
– Прости, – сказал он, забирая у меня стакан из-под пунша. – Я знаю, что для тебя это должен быть праздник. Не думай, что я не рад тому, что ты будешь работать со мной. Это не так. Просто много всего приходится держать в голове одновременно.
– Я ничего такого и не думала, – соврала я. – И… Если это будет возможно, я буду рада вам помочь. Это ведь то, что делают охотники и ястребы? Помогают друг другу.
– Да, – улыбнулся он. – Это то, что делают охотники и ястребы.
Гул наконец затих, и Кьерки начал было уговаривать всех отходить ко сну, но Томмали снова запела – на этот раз тихо, нежно – и он умолк. Несколько пар покинули диваны и кресла и покачивались в центре комнаты, хихикая пьяно и смущённо одновременно.
И тогда я решилась.
– Если это должен быть праздник, могу я попросить вас кое о чём?
Его глаза настороженно блеснули. О чём он подумал? Поблажках? Деньгах? Связях?
– О чём же?
– Мы могли бы поиграть в тавлы? В последние недели было не до них, да и раньше… Здесь мало с кем…
«Интересно играть». Так я сказать постеснялась, но, уверена, Стром и без того понял.
– Я буду рад поиграть с тобой, Иде. – Теперь он улыбнулся без прежней настороженности. – Но в другой раз. Сейчас я должен идти. Завтра у тебя выходной. Отдохни. Выпей пунша с друзьями. Выспись. Погуляй. Нам предстоит много работы. И… Про Луми. Не переживай слишком сильно, когда она тебя не послушает. Думаю, я вообще зря рассказал тебе об этом. В конце концов, каждый из нас должен совершить собственные ошибки.
И Эрик Стром был прав – конечно, прав. И всё же я решила поговорить с Миссе.
Он ушёл – и я уже собиралась последовать его примеру, когда Маркус и Рорри подобрались ко мне с полными кружками и тарелкой сыра.
– Как дела, Хальсон? – прогудел Маркус.
– А Миссе ты не видела? – спросил Рорри и почему-то покраснел.
– Ты правда будешь работать со Стромом?
– Расскажешь, каково оно?
Они налили мне пунша, и вскоре Кьерки, смирившийся с тем, что праздник катился под откос своим чередом, подсел к нам, а потом ещё какая-то девушка, чьего имени я не помнила.
Песни перетекали одна в другую, как течения в реке. Пунш остывал в чаше, но почему-то внутри от него делалось только теплее. В тот вечер мне пришлось обойтись без тавлов – зато я поняла, что, быть может, пропасть, пролегающая между мной и остальными жителями Гнезда, мне только почудилась…
Или, по крайней мере, оказалась неглубока.
Я была слишком занята тренировками, чтением, снова тренировками – вечерами обычно почти сразу падала в постель без сил. Но каждый раз, когда их оставалось хотя бы немного, я бралась за дневник Гасси.
Я не слишком хорошо помнила ош – язык моего детства, на котором когда-то мы с Гасси и Ульмом писали друг другу бесконечные тайные записки. Записки Ульма были обычно самыми короткими – скорее всего потому, что ош целиком он так и не освоил.
А вот для меня и Гасси не было преград. Мы придумывали ош вместе, и довели его почти до совершенства.
Теперь, касаясь знаков, выведенных рукой Гасси, я вспоминала – и постигала заново.
Знак креста – одно из глагольных окончаний. Кружок с точкой посередине – «Унельм», пустой кружок – «Гасси». Завитушка вроде улиточного панциря – «Сорта», я.
«Две вещи, которыми, по-моему, стоит здесь заниматься, – это поиск большого решения и изменение структуры».
Это выражение – «большое решение» – встречалось в записях Гасси не раз и не два.
«Легенды никогда не берутся из ниоткуда, так говорит бабушка. Думаю, она права. Мир и Душа – не только боги, они воплощение двух слоев Стужи, а ещё Стужи и той части континента, где людям есть место. В общем, воплощение раздвоенности. Дьяволы – довольно прочитать несколько страшных историй об убийцах или пиратах-головорезах из тех, что так любит Унельм, как сразу становится ясно, откуда взялись легенды о них».
Я тоже помнила эти истории – сама слушала, когда Ульм читал их, и только ради бледневшего Гасси просила его перестать или выбрать что-нибудь другое.
«Изменение структуры. Как было бы славно, если бы удалось сделать препараторами… Всех и каждого. Если бы можно было добиться такого. Никакого неравенства. И ресурсов хватало бы на всех – и каждому нужно было бы реже подвергать себя опасности. Ведь славно. Славно?»
Вовсе не так славно, как он думал. Он был ребёнком – гениальным, одарённым, и всё-таки ребёнком.
Только теперь, повзрослев, я поняла, в какой хаос могла бы ввергнуть мир идея Гасси, если бы ему удалось воплотить её в жизнь.
Но ему не удалось – идея пощадила Ульма и меня, а своего создателя погубила… Как будто Стужа защищала себя, не желая мириться даже с тенью бунта.
Такие места в дневнике я пролистывала скорее, потому что они слишком быстро воскрешали в памяти то, что мне хотелось забыть.
Сумасшедшая боль – как будто гвозди вбивали в виски – Унельм, кричавший от того же, упавший на колени, – и Гасси, Гасси, лежит на спине в тёмно-зелёном глубоком мхе, слепо таращится в небо, раскинув в стороны руки… Он как будто собирался улететь.
Может быть, он улетел.
Потому что – когда я первой подползла к нему, загребая снег в перемешку с грязью и кровью – в его глазах не было ничего… Ничего от моего умного, доброго Гасси, мечтавшего осчастливить нас всех.
«Но ведь куда как лучше было бы найти. Но как? Не верить же и в самом деле шёпотам? Ведь я знаю, что схожу с ума. Мне не грустно. Бабушка всегда говорила, что учёный не должен бояться истины.
Только жалко Сорты и Улли – продолжат ли они играть со мной, если узнают, что со мной происходит?»
Я сердито вытерла слёзы со щеки. До сих пор я бы всё отдала за то, чтобы увидеть Гасси ещё один, единственный раз – только чтобы сказать ему, что никогда и ни с кем я не хотела играть сильнее. Что – если бы только он согласился ожить – я бы играла с ним столько, сколько ему захочется… Несмотря на то, что я выросла – а он навсегда остался ребёнком.
«Если бы только найти…»
Сразу вслед за этими повторяющимися в дневнике словами следовал обычно символ – круг с зигзагом вроде молнии внутри. Зигзаг разбивал круг пополам. Этот знак не был похож ни на что из того, что мы с Гасси придумывали для азбуки оша. Несколько вечеров я потратила, складывая имеющиеся знаки так и эдак, объединяя их, пытаясь понять, какое соединение частей могло бы дать такое целое… И что это целое могло бы означать в записях.
Легенды, легенды.
Я не слишком любила их, в отличие от Гасси. Страшные истории, приключения или путешествия вроде тех, которыми бредил Унельм, были мне ближе – если вообще хотелось отдать предпочтение вымыслу, а не погрузиться в истории жизни знаменитых ястребов, механикеров-изобретателей, великих учёных или хитроумных придворных.
Чтобы понять значение таинственного символа, следовало заполнить пробел – и я купила пару книг, которые могли бы в этом помочь. Первая, пухлый сборник легенд, была точно такой же, что стояла на полке над очагом в гостиной госпожи Торре. Легенды в ней были расположены по разделам – о Стуже, о снитирах, о первых Химмельнах, о небе и небесных светилах, земле и её плодах, воде и пламени.
Вторая заинтересовала меня куда больше. В ней основные легенды Кьертании разбирались с научной точки зрения – объяснялось и предполагалось, как именно они могли появиться.
Ещё несколько вечеров ушло на то, чтобы выписать из книг основных «кандидатов» на роль главной фантазии Гасси.
Рог великого орма Беролана, способный разбудить первых Химмельнов, которые, по легенде, спят где-то глубоко под снегами и ледяным панцирем Стужи.
Сердце Стужи, охраняемое дьяволами, которое наделяло своего владельца властью над самой Стужей.
Водный камень, подчиняющий себе реки, текущие по Кьертании – и за пределами Стужи, и в ней самой.
Флейта владетельницы Аделы, способная зачаровать любого – даже снитира, даже дьявола.
Копья, мечи, амулеты, кости, браслеты, кольца… Почитаешь все эти книги подольше, поверишь: Кьертания так переполнена магией, что странно даже, как она не брызжет из-под ног при каждом шаге.
Сама не знаю, зачем я это делала. Наверное, просто потому, что только тогда, разбирая его каракули, чувствуя, как проникают в меня его мысли, я переставала чувствовать себя одиноко.