Они не могли знать наверняка – до первой молнии, первого электрического разряда, но Ган чувствовал, как если бы Тофф нашептывала ему на ухо: у них получилось.

Прорехи были закрыты.

Пока люди Севера волокли их наверх, в бывший тронный зал, – их с Каей снова разделили, и он не успел услышать ее, не успел ничего сказать, – он пытался прочувствовать это и не мог. Прорехи закрыты. Те, кто успел пройти с другой стороны, никогда не вернутся обратно. Не вернут себе разум. Они останутся частью здешнего мира – и пока неизвестно, жить им предстоит или умереть.

Миру предстоит возродиться прежним – или стать совершенно другим? Ган не знал и хотел бы выяснить.

Но оставалось то, что могло помешать ему.

– Мальчик мой! – Его дядю все случившееся, похоже, не впечатлило.

И он явно получал удовольствие от театральности их встречи – тронный зал, толпа людей вокруг, заплаканная Кая, которой не давали к нему приблизиться. Она молчала, только дышала глубоко, и глаза ее казались огромными.

– Север.

– Как официально. – Он сделал шаг вперед, положил ладонь на рукоять меча. – И сухо. Не по-семейному.

– Я пойду с тобой. Не нужно делать это здесь. – Все мышцы ныли после перехода через прореху, битвы с Сандром, он уже и не помнил толком, чего именно. В голове гудел, дрожа в пустоте, гулкий колокол. Глупо будет умереть из-за головной боли.

– Я сам решу, где это делать. Ведь я так долго ждал нашей встречи.

Его дядя не снял маску, и казалось, что она смеется, гримасничает, издевается.

Ган почувствовал, как тонкие пальцы коснулись его ниже локтя, стиснули изо всех сил.

Она вырвалась – или ее отпустили по знаку дяди?

– Ган… не надо.

Он чувствовал нежное, живое тепло, исходящее от нее. Слышал ее запах – запах леса, яблок, травы. Этот запах снился ему каждую ночь там, на другой стороне, – и покидал его каждое утро, оставляя один на один с сомнениями, печалью и гневом.

Ему хотелось обернуться и посмотреть ей в лицо еще один раз. Всего один – он столько представлял себе ее серые глаза: цвет тумана, рассвета, холодной горной реки, бледную кожу, веснушки на острых скулах – сейчас они стали острее, она плохо ела, пока его не было, и как будто повзрослела. Рыжие волосы – они отросли неровно и горели в лучах закатного солнца, пронизывающих пыльные стекла.

Ему хотелось смотреть на нее долго-долго, вобрать в себя целиком, носить, как талисман, у самого сердца. На пороге возможной смерти – скорее всего, небыстрой и малоприятной – с раскалывающейся головой и ноющими мышцами – он мог признаться себе в том, как сильно любит ее. Этому не было никаких разумных объяснений. Они провели вместе, если сложить разрозненные дни, не больше месяца. Гану встречались куда более красивые девчонки, многие из которых влюблялись в него без памяти.

И все же он не променял бы Каю ни на одну из них – даже на всех, вместе взятых. Он не променял бы ее ни на что, даже Агано был бы готов отдать, если бы только ему позволили оказаться вместе с ней далеко-далеко отсюда.

Все эти мысли пронеслись у него в голове за мгновение – и пропали. Он стряхнул руку Каи резким движением локтя.

– Отойди, Кая. Это между ним и мной.

– Не надо. – Прежняя Кая, должно быть, накинулась бы на него, Севера или на них обоих.

Эта Кая – и, может быть, ему не суждено узнать, что она пережила без него, что ее изменило, – дрожала, и он чувствовал эту дрожь в воздухе, который их разделял.

– Остановите их! – вдруг крикнула она. – Мы ведь победили! Мы…

Кто-то из стоявших неподалеку ответил:

– Это личное дело.

– Верно говоришь. – Север одобрительно хмыкнул. – Личное. Не лезь, рыжик. Тебе это ни к чему.

– Император, – сказал кто-то другой, – сейчас не до того. Если прикажете, его немедленно схватят, и потом вы поступите как пожелаете. Все ждут ваших указаний. Сейчас вы нужны Красному городу.

Маска гулко хохотнула:

– Да на кой черт мне ваш Красный город? Можете отдать его той хищной птичке. Пусть делает с ним что заблагорассудится.

Маска качнулась, а потом Север громко произнес, перекрывая потрясенный ропот толпы:

– Хватит разговоров. Иди за мной – сейчас… или ей придется смотреть.

Кая снова попыталась поймать его за рукав – он увернулся, хотя больше всего на свете ему хотелось обернуться, притянуть ее к себе, впиться в ее губы поцелуем. Он даже не успел поцеловать ее. Но нельзя было поворачиваться к Северу спиной. Нельзя было мучить ее на случай, если он проиграет, – кроме того, он знал, что этот поцелуй сделает его только слабее.

– Идем. Но я безоружен – или тебя и это не смущает?

Маска охнула:

– Тебя-то это не смутило в свое время, племянник. Ты нападал со спины, помнишь? Иди. Я не собираюсь отвечать тебе тем же. Ты получишь оружие.

Север пропустил его вперед, и Ган пошел, чувствуя, как воздух холодит неприкрытую спину. Север пошел следом – молча. Готовился? Предвкушал? Нервничал?

Люди молча расступались перед ними. Никто из недавних сторонников Севера не попытался остановить его, и Ган знал почему. Они боялись его. Не знали, чего ожидать. Должно быть, толпа взорвется новыми криками негодования, недоумения и растерянности, как только они уйдут, – но он этого уже не услышит.

Они свернули в узкий коридор, ведущий на улицу. Откуда-то сбоку тянуло сквозняком. Пахло плесенью и жареной картошкой – и то, что в городе, только что взятом с боем, в мире, который только что был спасен, кто-то как ни в чем не бывало жарит картошку, показалось Гану невероятным.

Он глубоко вдохнул, насыщая мозг кислородом и заклиная собственную горящую от боли голову. Машинально коснулся шеи, где прежде был волчок. Он слышал, что Кая идет за ним.

– Уйди.

– Нет.

– Я разберусь с ним и вернусь к тебе. Останься тут.

– Нет. – Больше она не добавила ничего, но Ган понял: спорить с ней бесполезно. Он лишь раз позволил себе взглянуть на нее. Бледное лицо с плотно сжатой напряженной линией губ, серые глаза, казавшиеся сейчас над впалыми щеками неестественно огромными. Рыжие, рыжие, рыжие волосы – никогда до нее ему такие даже не нравились.

– Север, это между мной и тобой.

Ган не видел, но точно знал: дядя насмешливо пожал плечами.

– Я не тащу девчонку волоком, племянник. Это ты выбрал женщину, с которой не можешь справиться. Но об этом больше не беспокойся.

Ган не стал отвечать. Он понимал: Север специально выводит его из себя, злит, чтобы ослабить.

– Дай мне поговорить с ней, – твердо сказал он. – Пять минут. И я пойду с тобой.

Он был уверен, что Север откажет. Маска задержала на Кае взгляд темных глаз.

– Пять минут, голубки. – Север понизил голос. – А потом ты сразишься со мной. И постараешься хорошенько. И если ты не придешь, я вернусь и убью тебя у нее на глазах безо всякого поединка.

Круто развернувшись, Север неспешно зашагал в сторону двери.

Ган повернулся к Кае – и вся его решимость прогнать ее, говорить с ней резко, сделать все, чтобы она ушла, растаяла как дым. Она подошла к нему, прижалась всем телом, и Ган почувствовал, что она дрожит. Он обнял ее, уступая желанию касаться ее, прижимать к себе, вдыхать ее запах, – а потом Кая подняла голову, и ее губы и глаза оказались очень близко. Она не плакала и смотрела ему в лицо внимательно и настороженно.

– Пожалуйста, – тихо сказала она, явно старательно подбирая слова, – давай уйдем. Если поспешим, он нас не догонит.

Он через силу усмехнулся:

– Откуда такой пессимизм, моя леди? Не веришь, что я справлюсь с ним? Очень зря.

– Ган, пожалуйста. – Его имя и это «пожалуйста» совсем рядом, сорвавшиеся с ее губ, лишили его воли – всего на мгновение. – Не надо. Я не хочу, чтобы ты… я не хочу, чтобы ты убивал его. Давай уйдем.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь. Он не оставит меня в покое. Даже если мы уйдем…

Она не слушала:

– Он же… он твой дядя. Я не знаю, что между вами случилось, но ведь все можно исправить, если…

– Нет. Это не исправить, поверь.

– Мы можем уйти, я не понимаю, почему мы не уйдем. – Ее голос дрогнул. – Ган, пожалуйста, давай просто…

– Кая. – Он слегка встряхнул ее, и рыжая прядь упала на лицо. – Ты должна взять себя в руки. Успокойся. Со мной все будет хорошо. Слышишь?

Она медленно кивнула. Ее глаза оставались сухими, только лицо побледнело сильнее.

– Да.

– Скажи: «С тобой все будет хорошо».

Она послушно прошептала, едва шевеля губами:

– С тобой все будет хорошо.

– Да. Но для этого ты должна кое-что сделать.

Она вскинула голову, серые глаза блеснули надеждой. Ган понял: Кая надеется услышать, что у него есть план, который они провернут вместе.

– Не ходи за мной. Пожалуйста. Слышишь? Я тебя прошу.

– Нет…

– Да. Это мое решение. Уважай его. – Теперь он совладал с собой и заговорил твердо: – Я не смогу сосредоточиться, если ты будешь рядом. Я хочу, чтобы ты осталась здесь. Я покончу с этим – и вернусь за тобой. И еще кое-что. – Он заговорил быстрее, чтобы она не начала просить снова: – Если со мной что-то случится, – он сунул руку в карман и достал осколок Гинна, обернутый платком, который он успел забрать в суматохе, – закопай под деревом или брось в реку. Никому не говори где… и сама забудь. Сделай это для меня, хорошо? Я не могу объяснить, но…

Она больше не дрожала.

– И не надо. Объяснишь потом. Ты вернешься ко мне – и мы сделаем то, что нужно. Вместе.

И тогда Ган поцеловал ее – не мог не поцеловать. Даже знай он наверняка, что этот поцелуй будет стоить ему победы в поединке, все равно не удержался бы.

В этот момент он чувствовал себя бессмертным – тонул в ее лесном запахе, рыжем сиянии ее волос, тихом сбивчивом шепоте, нежном дыхании. Ган целовал ее губы, щеки, глаза и знал, что уже победил. Он прошел тропами, которыми никто до него не ходил, и уцелел. Вернулся оттуда, откуда не было надежды вернуться… И все это время она ждала его, его. Его.

Она осталась стоять в коридоре. Образ Каи, глядящей ему вслед – она все еще не плакала – и судорожно стискивающей кулаки, он нес с собой бережно, как еще один оберег в предстоящей схватке… Или как дрожащий огонек свечи, который нужно было уберечь от случайного порыва ветра.

Дневной свет ослепил его, и голова, переставшая было болеть рядом с Каей – как будто его исцеляло одно ее присутствие, – опять начала раскалываться. Было ветрено, и на глаза навернулась слезы. Свет был белым и резким.

Почему-то прежде он всегда представлял себе, что они с Севером сойдутся опять вечером или даже ночью. Ган представлял себе темноту – плотную, живую, полную воспоминаний и кошмаров детства. В этой темноте белым пятном маячило только дядино лицо – такое, каким Ган его помнил. С темными широкими бровями, носом с горбинкой, цепким и насмешливым взглядом и линией рта, как будто прорезанной ударом клинка.

Красивое лицо – в последний раз Ган видел его залитым кровью.

– Вот и ты. – Север приятельски кивнул.

Он сбросил меховой плащ и остался в черной рубахе и штанах, не стесняющих движений. Плащ лежал у его ног, похожий на дохлое животное.

Они оказались на пятачке заднего двора, защищенного от снега высотой стен. В углу громоздились сваленные в кучу старые горшки, палки, тряпки. Кое-где у стен Ган заметил бурые пятна из тех, что въедаются на годы, и старые обломки костей. Судя по всему, дворик использовали для разделки туш.

– Место нам подойдет, как ты считаешь? – Север показал на лежащий у его ног меч. – Как тебе, по руке? Я хочу, чтобы тебе было удобно, мой мальчик. Мой-то служит мне верой и правдой уже несколько лет. – Север легко крутанул кистью, и меч в его руках запел. – Надеюсь, ты часто практиковался и не забывал дядюшкиных уроков.

– Не забывал. Уж поверь. – Ган поднял меч, взвесил на руке, пару раз рубанул воздух, примериваясь.

Север, внимательно наблюдавший за ним, одобрительно кивнул.

– Я нашел его здесь, в оружейной Сандра. Хорошее оружие.

– Да, хорошее.

«Тофф».

Она молчала. Он знал, что богиня не ответит – теперь, когда связь между мирами была разорвана.

Возможно, это к лучшему. Ган хотел победить – но на сей раз честно.

– Я жду от тебя красивой игры, племянник. – Север медленно шел по дуге, цепко ощупывая его взглядом. – Ты знаешь, что это значит. Используй все хитрости, все уловки. Покажи, на что способен. Я хочу, чтобы ты боролся за свою жизнь…

– А я – чтобы ты заткнулся. Но нельзя же получать все, что хочешь.

– Я-то свое получу, – довольно отозвался Север. Его голос стал ниже, напомнив мурлыканье гигантского кота. – Это я уже вижу. Очень хорошо.

Он ринулся вперед без предупреждения, на полуслове. Сталь сверкнула в воздухе. Север метил Гану по ногам рубящим, быстрым движением. Ган отскочил в сторону. Его меч отбил удар, и он сразу же атаковал в ответ, не давая Северу опомниться. Тот с легкостью увернулся и сделал пару шагов вбок и назад. Теперь они оба медленно кружили по двору, не спуская друг с друга глаз.

Голова больше не болела – видимо, адреналин в крови вытеснил, хотя бы на время, все остальное.

– Неплохо, – небрежно проронил Север. – Неплохо. Что бы ты делал дальше, если бы у тебя был шанс уцелеть?

Он снова ударил – на этот раз метя в живот. Сколько ему было сейчас? Больше пятидесяти. Несмотря на это, он всегда был и оставался физически сильнее Гана – да и вообще любого бойца из всех, что ему доводилось встречать. Однако возраст не может не брать свое. Возможно, лучшей стратегией будет измотать Севера. Плясать вокруг, отбивая атаки, пока старик не выдохнется. Притвориться утомленным. Обмануть, заставить расслабиться. И тогда – нанести удар, который станет последним. Всего один, сильный и точный.

Уворачиваясь от очередной атаки, Ган вдруг понял, что не чувствует прежней ненависти. Возможно, она выдохлась со временем. Возможно, во всем виновата Кая. Нельзя было целовать ее. Она заставила его думать о жизни и будущем, и теперь в голове не осталось места для прошлого и смерти.

Он снова увернулся, отступил. Под ногой громко хрустнула старая кость.

– Так что же, мой мальчик? Неужели у тебя не было никаких идей? Продолжил бы играть в княжество? Или начал бы ловить рыбку покрупнее? – Его голос звучал ровно. Он не запыхался, не устал. Пока что.

– Я найду чем заняться.

– Нашел бы, – поправила маска. – Конечно. Не переживай. Я соберу твои игрушки. Ты ведь так и не научился порядку. Мне всегда приходилось разбираться за тебя. Взять хоть твою матушку…

Ган бросился вперед, рубанул наискосок. Это было не по плану – проклятому старику удалось-таки вывести его из себя. Удар получился смазанным, и Север отбил его легко, играючи.

– Спокойно. Что ты сходишь с ума? Если продолжишь в том же духе, все закончится слишком быстро.

– Закрой рот.

Север поцокал языком:

– Да брось, Ган. Когда нам поболтать, как не теперь? Другой возможности уже не представится.

– Какое облегчение.

– Правда? – Теперь оба сместились к дальней стене. Здесь было больше обломков костей и прочего хлама. Легко споткнуться, сделать неверный шаг. Но Ган не стал смещаться левее, как планировал вначале. Он был осторожен – а вот маска Севера должна мешать обзору хоть немного. Один неверный шаг – и все закончится.

– А я вот буду скучать по тебе, мальчик. Все эти годы я думал о тебе, о том, как убью тебя, и как-то, знаешь, привык. Но от вредных привычек нужно избавляться.

– Скоро я тебя избавлю.

– Смешно слушать. – В голосе Севера зазвучало сочувствие, которое кто-то – кто его не знал – мог бы счесть неподдельным. – Но чем бы дитя ни тешилось. Как думаешь, княжество охотно примет нового князя на, скажем так, родственных началах?

Новая атака – на этот раз Ган отбил ее не слишком удачно. Удар отозвался болью в плече, и он поморщился, всего на секунду, но Север наверняка заметил. Ган перенес вес на другую сторону, слегка сместился вправо. Он хотел заманить Севера туда, где припудренные грязным снегом твердые комья земли были особенно густо пересыпаны черепками и костями.

– Мечтай.

– Бережешь силы? Это правильно. Знаешь, у древних был отличный обычай. Все, что принадлежало убитому, забирал победитель. Как тебе?

– Спасибо. Но не думаю, что твоя облезлая шуба мне подойдет.

– Согласен. Зато мне подойдет твоя девчонка. Мы с ней познакомились. Молодая, симпатичная, смелая. Без тебя рядом с ней все время кто-то маячил. Уверен, она быстро утешится. Почему бы и не со мной?

– Придумай что получше. – Не договорив, он сделал обманный финт и бросился на Севера.

С минуту никто из них не говорил слова. Оба рубили в полную силу. Оба тяжело дышали – в какой-то момент Ган оказался совсем близко к пару из прорези маски.

– Думаешь, я пытаюсь тебя задеть? – Они снова отскочили друг от друга. – Нет нужды, племянник. Ты же как зверь, с которого заживо шкуру сняли. Куда ни ткни – больно. Я не из тех, кто пинает щенков.

– Да что ты.

– Видишь? – Маска хохотнула. – Снова жалеешь себя. Так ничему и не научился! Держался бы меня… и смог бы стать всем! Но в тебе слишком много слабой крови. Жаль. Сантименты и терзания – это не характер. Ты что, всю жизнь хотел потратить на эмоции?

– Я очень хотел, чтобы ты оставил меня в покое!

– Тогда убей меня! – Север произнес это неожиданно страстно, и впервые Ган подумал: что, если он хочет проиграть? – Убей и освободись.

– Дай мне еще минуту. – Ган снова ударил.

Пот заливал ему глаза. Он начинал уставать. Под маской не было видно выражения лица противника. Не было слышно дыхания. Ган как будто дрался с безликим демоном. На какой-то безумный миг он представил, что под маской нет ничего – только черная клубящаяся темнота, как у Тени. Его дядя умер, он сам убил его – но мстительный дух, не в силах простить предательства, был послан родом на землю и теперь пришел за ним. Только жизнью можно заплатить за жизнь. Никак по-другому.

– Хоть час. Хоть два. Я копил силы все это время, племянник. Все мое время – в твоем распоряжении. – Север оступился. Наступил на кусок свиного ребра, пошатнулся – самую малость, – но Ган заметил. Его чувства были обострены до предела, и он скользнул вперед, рубанул изо всех сил. Удар мог бы оказаться серьезным, но Север был нечеловечески быстр – версия с демоном уже не казалась безумной. В последний миг он увернулся, и вместо живота меч Гана едва скользнул по его бедру. Темная ткань окрасилась кровью.

– Всего лишь царапина, не волнуйся. – Он снова говорил спокойно. Он точно был дьяволом, не человеком.

В далеком детстве Север рассказывал Гану про дьявола. У него были рога и копыта. Один глаз черный, другой – зеленый. Он хромал, но все равно всегда оказывался на шаг впереди человека.

После этих историй он пару раз просыпался среди ночи с криком. Каждый раз мама была рядом, чтобы прижать его к сердцу, укачать, шепча ласковые слова на ухо, пока он не засыпал опять. Но на третий раз его крик услышал Север – а Север наказывал за любую слабость.

– Мне вот интересно – раз уж скоро мне будет некого спрашивать… – начал Ган. Север был достаточно далеко. Кажется, на самом деле отдых был нужен им обоим. – Зачем вообще тебе была нужна моя мать? Ты сто раз говорил, что она тормозит нас обоих.

Маска осталась непроницаемой – как всегда.

– Может, это любовь? Ты что, думаешь, я на нее не способен?

– Я не думаю – я знаю.

– Ничего ты не знаешь, щенок. – В голосе Севера вдруг послышалась настоящая злоба. – Не заставляй меня думать, что все, чему я учил тебя, было впустую. – Он снова ринулся вперед, и первый же его удар был чудовищно силен. Он не знал усталости, и Ган вдруг подумал: что, если на самом деле все это время именно Север берет его измором?

Они кружили по двору, все еще держась близко к горам мусора у стены. Гану послышался шум от двери, которая привела его сюда. Он вздрогнул – и с трудом удержался от того, чтобы отвести от Севера взгляд. Что, если она не послушала его? Не удержалась, испугалась за него и пришла сюда?

Север был не просто хорош – он казался непобедимым. Ган впервые подумал о том, что может проиграть. Его нервы были натянуты до предела. Одно он знал наверняка: если ему суждено погибнуть здесь, в залитом свиной кровью дворике, Кая не должна это увидеть.

– Ты никогда ее не любил. Только издевался. Она боялась тебя…

Север рассмеялся как-то сдавленно, будто маска вдруг стала ему мешать:

– Значит, и о ней ты тоже ничего не знаешь.

Ган сделал обманный выпад вправо, но Север был там – непоколебимый как скала.

– Она сама умоляла меня позаботиться о тебе. Она знала, что без меня ты погибнешь! – Он ударил сильно, сильнее, чем в прошлые разы, – неужели до сих пор сражался не в полную силу?

Ган почувствовал, как скользит на проклятом обломке кости. Он взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, а в следующий миг меч Севера вонзился ему в бок. Неглубоко, неопасно, но он все равно на мгновение ослеп от ярко-белой вспышки боли. Вслепую взмахнул мечом, пытаясь достать Севера наугад, но тот легко увернулся и ударил его ногой в живот. Ган сложился пополам, но меча не выпустил. Он ждал удара по шее – у Севера хватило бы силы сделать это быстро, – но ничего не произошло. Зрение вернулось к нему, и он снова взмахнул мечом, не давая дяде приблизиться.

Север мог достать его. Мог – но предпочел продолжить игру в кошки-мышки.

Они снова стояли друг напротив друга, тяжело дыша, настороженно глядя друг на друга.

– Больно? – заботливо поинтересовался Север. – Ничего. Рана неглубокая. Ты не истечешь кровью – пока что.

– Спасибо за заботу.

– Невероятно! – Север сделал шаг назад, картинно приложил руку к сердцу. Другая его рука, в которой был зажат меч, ни на миг не переставала защищать, нападать, жить своей жизнью. – Я уж думал, никогда не услышу от тебя эти слова.

Его голос стал ниже, как будто невидимая рука сжимала горло.

– Я заботился о Еве. Заботился о тебе. Я дал тебе все, что мог! Все, что имел. Я сделал тебя тем, кто ты есть. И если бы ты был умнее – ты научился бы большему. Ты стал бы мной…

– Я никогда не стал бы тобой, – сказал Ган. Бок жгло, как на медленном огне. Кровь щекотно стекала вниз, и на миг в глазах потемнело. – Никогда.

– Сантименты, – рявкнул Север, – снова! Если бы тебе было…

– Брось, дядя. – Бок снова обожгло болью, и виски сжало как железным обручем. – Кто бы говорил о сантиментах? Тебя ранило то, что я тебя чуть не убил, – или то, что я не оценил твою великую заботу? Все это время ты лелеял месть, как ребенок – секреты. Только что ты говорил о любви. – Он выплюнул это последнее слово, как грязное ругательство. – Чувства? Судя по всему, они владели тобой куда больше, чем мной. Кажется, это я изменил тебя, разве нет?

Он ожидал нового выпада, но Север вдруг рассмеялся:

– Неплохо, племянник. Даже жалко, что мы с тобой уже не поболтаем. – Он больше не смеялся. – Все хорошее когда-нибудь заканчивается. Пора прощаться.

Он ринулся вперед, быстро и тяжело, как сходит лавина. «Значит, все это время он себя сдерживал», – успел подумать Ган, прежде чем Север легко выбил меч у него из руки, а потом тяжелое, разрушительное, неотвратимое опустилось на него сверху, и мир погрузился в темноту.

* * * *

Первыми в мир вернулись звуки. Он услышал тихое дыхание почти у самого уха – а потом журчание воды, металлический плеск, с которым она ударялась о дно таза или миски. Где-то – судя по всему, за окном – запела птица. Наверное, там начиналась весна.

Скрипнула деревянная рама, и он почувствовал запахи. Пахло первыми почками, грязью, солнцем, холодным влажным ветром. Лучшие на свете запахи – вестники того, что еще одна долгая зима наконец отступает.

Попытался открыть глаза – и не смог. Мир погрузился во влажную черноту, как будто лицо залепило грязью. Он попробовал дотянуться до лица… и застонал.

Воздух справа от него задрожал – кто-то быстро наклонился к нему, и он почувствовал, как маленькая рука отбросила прядь волос с его лица. Рука была прохладной и мягкой. Он хотел попросить невидимую девушку снова коснуться его лица, но не смог. Горло саднило, как будто его набили песком и щебнем. Лицо болело, словно его поджаривали на раскаленных камнях.

– Тише, – прошептала она, наклоняясь над ним. Он почувствовал ее запах и все вспомнил. – Кая… – Ему только показалось, что он произнес ее имя. Со стороны это звучало как слабый скрип, на большее сейчас он не был способен.

– Молчи. – Прохладная ладонь снова легла ему на лоб. – Все хорошо. Я здесь. Теперь ты поправишься.

– Где…

– В Красном городе. Здесь хорошие врачи. С тобой все будет в порядке. Я рядом.

Он хотел спросить ее, где Север, и о том, что произошло прежде, чем он потерял сознание, но не смог. Память крутило, как воду в глубоком омуте, и смысл случившегося с ним ускользал. Он не мог быть жив – и все же уцелел. Болело все – голова, лицо, руки, ноги.

Ган снова попытался открыть глаза, но не смог, и мысль о слепоте отозвалась такой чудовищной болью, что сознание снова покинуло его, быстро и милосердно.

Он не знал, сколько времени прошло с того момента, как он впервые очнулся. Но этот раз кто-то иначе дышал в комнате, и весной больше не пахло. По стеклам барабанил дождь, и Ган вдруг понял, что видит изменения света и тени. Как будто он был рыбой, живущей в темном аквариуме, – и где-то недалеко от стола кто-то зажег свечу.

– Что…

– Кая! – Голос был женским, смутно знакомым. – Иди сюда! Он очнулся!

Он услышал быструю очередь шагов.

– Я здесь.

Другая девушка из комнаты вышла – осталось только ее тепло.

– Кая. – Теперь он наконец мог говорить, хотя остатки песка, кажется, не совсем освободили горло, а каждое слово отзывалось болью. – Привет.

– Привет. – Он услышал, как она улыбается.

– Ты улыбаешься?

– Сам посмотри. – Она осторожно прикоснулась к его лицу, и Ган застонал – хотя изо всех сил старался удержаться.

– Очень больно?

– Ерунда. Я… я ничего не вижу.

– С твоими глазами все в порядке, – поспешно сказала она. – Все хорошо. Я сейчас сниму повязку. Скажи, если будет больно.

Он что-то промычал в ответ. Следующие несколько минут он собирал в кулак всю свою волю, чтобы не издать ни звука, пока ее пальцы бережно порхали по его лицу.

– Вот так. Лучше?

– Конечно. Я же вижу тебя.

Ее лицо плыло перед глазами, как будто отражаясь в беспокойной речной воде, но через некоторое время стало видно отчетливо. Она смотрела на него, встревоженная, но словно отводила взгляд в сторону – или ему только казалось?

– Как ты себя чувствуешь? – Он почувствовал, как ее пальцы осторожно скользнули к его руке, и сла бо ответил на пожатие.

– Солгу, если скажу, что хорошо. Что произошло?

Она мгновение помедлила, прежде чем ответить:

– Я не пошла за тобой, как ты и просил. Стояла там, в коридоре, и ждала. – Ее голос дрогнул, и он разом представил все. Бесконечно тянущееся время, дрожание пальцев, холод, пробегающий по спине, и то, как она мучительно прислушивалась к каждому звуку, долетавшему со двора.

– Спасибо.

Она крепче сжала его пальцы:

– Я не знала точно, сколько времени прошло. Но мне показалось, что очень много. Тогда я пошла туда. Не могла больше стоять и ждать… – Она глубоко вдохнула, закусила губу.

Ее лицо наконец перестало плясать перед глазами, и Ган почувствовал, как по всему телу проходит теплая волна – от одного только взгляда. И это несмотря на то, что он все еще чувствовал себя так, как будто по нему вдоволь покатался Болотный хозяин.

– В общем, я побежала во двор и нашла тебя. Сначала я подумала, что… – Она запнулась. – Но ты был жив. Я позвала на помощь, и мне помогли отнести тебя в лазарет. Все врачи были заняты – там сейчас столько раненых, но я попросила Стерх, и… в общем, они тебя приняли. – Она вдруг умолкла, взяла с прикроватного столика – столик услужливо появился из темноты – чашку, отпила. – Раны оказались несерьезными. На боку, на шее, на руке, на лице… много, но… как будто бы он… ну, знаешь, не хотел причинить тебе серьезного вреда. Но он сильно ударил тебя по голове, кажется, не один раз, а еще некоторые раны воспалились. У тебя был жар. – Теперь она снова смотрела куда-то в сторону и казалась отстраненной, как будто ее мучило что-то, о чем она не решалась сказать.

– Долго я был без сознания?

– Угу. Довольно-таки долго.

Ган медленно перевел взгляд на потолок, вспоминая. Тяжелый удар перед тем, как все поглотила тьма. Значит, тогда Север оглушил его… чтобы уже потом изранить. Но не убить.

– Где он?

– Не знаю. Когда я прибежала, его уже не было. Его не нашли… Но был такой хаос. Наверное, его уже нет в городе.

Потолок был очень высоко – Ган различил позолоту и лепнину по углам. Два маленьких пухлых ангелочка слепо таращили белые глаза без зрачков, и его замутило.

Она поднесла чашку к его губам, хотя он не успел сказать ни слова.

Вода была холодной и свежей. От нее пахло мятой и чем-то пряным, незнакомым.

– Что это?

– От этого боль уменьшается. Тебе делают уколы, но последний был утром. – Кая осторожно присела на край кровати, и Ган почувствовал непреодолимое желание сгрести ее в охапку. Однако даже мысль об этом отозвалась болью, поэтому Ган благоразумно от нее отказался.

– Где мы сейчас?

– В Красном замке. – Кая фыркнула, наконец становясь похожа на себя прежнюю, не такую настороженную, непонятно почему бережно подбирающую каждое слово. – Я сказала Шоу, что не хочу здесь оставаться… Но ты увидишь. Спорить с ней – пустая трата времени. К тому же она уверила меня, что тут о тебе лучше позаботятся. Врачи всегда рядом… Ну я и осталась, пока ты не придешь в себя.

– Шоу. – Это имя было ему знакомо. – Темная кожа? Посол? Верно?

Кая улыбнулась:

– Да, она. Мы с ней подружились, пока… ну, пока вас с Артемом не было.

Она впервые произнесла имя Артема с тех пор, как он пришел в себя.

– Артем…

Кая покачала головой.

– Поговорим об этом потом. Тебе нужно набираться сил. – Она поставила чашку на прикроватный столик и попыталась встать, но Ган удержал ее, крепко сжав ладонь. Хорошо, что она покорно села обратно, – силы на этом закончились.

– Есть зеркало?

Ее взгляд метнулся в сторону – туда, где он не смог бы поймать.

– Нет. Я… я потом тебе принесу. Попрошу кого-нибудь, чтобы…

– Кай… Пожалуйста, дай мне его сейчас. Ладно?

Помедлив, она кивнула с несчастным видом:

– Угу.

Встала, отошла к стене куда-то за пределы его видимости и вернулась, неся в руках круглое зеркало в резной деревянной раме. В другое время он бы залюбовался этой рамой, но сейчас Гану было не до того. В груди ледяным цветком распустилось дурное предчувствие.

Она поставила зеркало ему на грудь, придерживая под нужным углом, но Ган несколько мгновений помедлил, прежде чем взглянуть на отражение.

– Вот как, – сказал он, помолчав.

– Они сделали, что могли. – Кая заговорила торопливо, и зеркало в ее руках задрожало. – Воспаление еще спадет… ну и глаз придет в норму… Швы снимут. Когда все заживет, станет лучше.

Север не тронул глаза, но глубокие линии будущих шрамов расчертили обе щеки. «N» на левой щеке воспалилось, и по скуле расползался темный кровоподтек. «B» на правой было вырезано грубее, и буква получилась кривой. Судя по швам, в паре мест щека была прорезана насквозь. Ган вспомнил, как на мгновение выплыл из кошмара от резкой чудовищной боли – и как новый удар снова погрузил его в темноту.

Кая сказала, что Север ушел. Ган отлично знал: они никогда не встретятся снова, если дядя сам не захочет быть найденным.

Но ему никуда больше не деться от Севера. Никогда. Каждый раз, глядя в зеркало, замечая отражение в воде, он будет вспоминать его.

Белок левого глаза залило кровью – наверно, поэтому Ган не сразу начал видеть четко. Он представил Севера, трудящегося над его лицом с ножом, и содрогнулся.

NB. NB. Nota bene.

«Обрати внимание».

Север пощадил его, сохранил жизнь… но сам наверняка счел бы такое унижение хуже смерти. Он что – отомстил за маску, под которую Гану так и не довелось заглянуть? Поддался сантиментам?

На что именно он призывал обратить внимание – на его ненависть или его великодушие?

– Дьявол! – крикнул Ган, дернувшись.

Зеркало выпало из рук у Каи и соскользнуло на пол. Стекло разлетелось по полу; старинная деревянная рама развалилась.

Некоторое время они оба молчали.

– Что значат эти буквы? – тихо спросила Кая.

Теперь он внимательнее посмотрел на нее, и снова заметил – она отводит взгляд. Теперь ясно почему.

Теплая волна, окутавшая его тело, схлынула. Ему вдруг стало очень холодно, как будто сквозняком потянуло от приоткрытого окна. Дождь стих, и теперь звучало только редкое «кап».

Пока он доберется до Агано, весна вступит в свои права окончательно. На ветках деревьев набухнут зеленые бутоны почек, вода везде будет казаться чистой и прозрачной. Солнце будет греть – и, наверное, первое, что он сделает по возвращении, – наведается к Гезу. Гезу плевать на то, как выглядит его лицо. Он вспомнит Гана, как вспоминал даже после долгих отлучек. Приветственно заржет, ткнется теплым бархатным носом в ладонь. Надо будет угостить его морковью или яблоком перед тем, как пуститься в долгий путь.

Они будут скакать день, два или три – подальше от Агано, сочувственных взглядов. Девчонок, которые когда-то влюблялись в него, и мужчин – некоторые наверняка тайно позлорадствуют.

Если бы Север испещрил его лицо шрамами без разбора, покалечил в бою! Любой видел бы, что он мужчина, боец, пострадавший, но выживший в схватке. Шрамы почетны – но эти шрамы были клеймом.

Север сыграл с ним отличную шутку.

Но они с Гезом будут мчаться вперед, сколько позволит дорога. Рано или поздно ветер и скорость вернут ему утраченное равновесие, и тогда он вернется домой. Или, может, не вернется. Кто знает, куда приведет его путь? Может, он найдет себе новое место – место, где никто не будет его знать… и не оскорбит сочувствием или презрением.

Ган знал: он сумеет завоевать это новое место. Сумеет создать себя заново. Себя нового. Пожалуй, более угрюмого и спокойного, менее улыбчивого, более саркастичного. Он сочинит легенду – и со временем, быть может, поверит в нее сам. Это будет не так и сложно – уж точно проще, чем вернуться к прошлому, выстроенному совсем для другого себя.

– Ган.

Он перевел взгляд обратно на Каю и увидел, что ее нижняя губа дрожит.

– Не расстраивайся, – сказал он по возможности мягко. – Я тебя понимаю.

Она моргнула:

– Что?..

Ган заговорил быстрее, отведя взгляд. Он знал, что ему предстояло; знал, что она вскоре сказала бы ему, и не хотел ждать.

Север. Если бы был хоть малейший шанс догнать его, Ган пустился бы в путь, несмотря на незажившие раны и слабость, сковавшую тело.

– Все нормально, я понимаю, что смотреть на это – то еще удовольствие. – Он совладал с собой, и голос звучал спокойно, почти скучающе.

Кая смотрела на него не мигая, и ее глаза распахивались все шире.

– Спасибо, что была рядом. Но я справлюсь. Тебе необязательно продолжать…

И тогда она вдруг взорвалась – метнулась к нему тонкая рука и с силой вонзилась в подушку рядом с лицом, вызвав новую мощную вспышку боли.

– Как ты можешь! Как ты… – Она называла его самыми страшными словами и молотила подушку, а потом разрыдалась.

– Какие слова ты выучила без меня, моя леди.

Она яростно сверкнула глазами:

– Я боялась, что ты… боялась, каково тебе будет. А ты решил, что я?.. Дурак! – Она выплюнула это детское слово так, как будто именно оно было самым страшным из всех ругательств.

На этот раз он привлек ее к себе, крепко обнял, несмотря на боль. Шея почти сразу стала мокрой от слез, и она уткнулась в него лицом, содрогаясь от всхлипываний.

– Ничего, – прошептал он, сам не зная, что говорит. – Ничего. Ничего. – Больше он не думал о себе, во всяком случае пока что. Она была с ним, несмотря ни на что. Кая была с ним.

Ган видел ее плачущей впервые и не знал, что делать. Поэтому просто прижимал ее к себе, гладя по волосам, и бормотал бессмысленные ласковые слова, пока она не затихла. Тогда он поцеловал ее. Это оказалось очень больно.